"Фантастика 2025-109". Компиляция. Книги 1-26 (СИ)

Правда, когда сей пояс надевали на героя-полюбовника, трём крепким кутигурам каганской охраны пришлось изрядно потрудиться. Присутствующий при этом князь как мог успокаивал бушующего оружейника:
— Ты же знаешь, для меня общие интересы дороже отдельных. Обещаю, что после каждой твоей новой придумки тебе этот пояс на сутки будут снимать.
— А если я жениться хочу и, как ты, ещё двух наложниц завести? — разорялся любимец юных поклонниц.
  
— Ну и заведёшь, кто против, — терпеливо увещевал Дарник. — Научишься силы беречь — и всё будет!
В городе это событие вызвало целый шквал веселья. Никто не мог смотреть на Ратая без смеха, женщины — те вообще норовили подойти и стащить с бедолаги штаны, чтобы самим посмотреть, что там и как. Удивительно, но этот смех нисколько не повредил главному оружейнику, а напротив, сделал его всеобщим любимцем. Особенно когда выполнение придумок и награждений чудо-мастера заработало на полную силу.
Вчера он поставил съёмные повозочные щиты на колёса, чтобы их можно было толкать впереди пехотного строя, — получи ночь без пояса верности.
Сегодня сделал из жердей разборную смотровую полевую вышку, чтобы не надо было искать в пустыне отсутствующий лес, — ещё одна ночь безудержных соитий.
Назавтра придумал складывающиеся на петлях ножки под большие пехотные щиты — снова рассчитывай на постельные радости.
Куриным Советом, или просто — Курятником, это сборище пяти куриц и одного петуха назвали уже после третьих посиделок, когда дарпольские и кутигурские воеводы с удивлением обнаружили, что появился ещё один центр принятия важных решений. Князь только рассмеялся такому прозванию, советниц же оно страшно возмутило.
— Мы-то потерпим, а тебя, князь, разве это не оскорбляет? — заметила Эсфирь.
— В Романии за высмеивание простого эпарха простонародью отрезают языки, — сообщила стратигесса.
— Мне тоже не нравится, когда меня называют курицей, — пожаловалась Милида.
— Боюсь, что в дальних кочевьях такое отношение к своему кагану тоже мало кого обрадует, — сочла нужным предупредить Калчу.
— Я уже слышала, как меня за спиной называют курицей и причём так, чтобы я обязательно это услышала, — сердито высказала Евла.
Князя их обиды лишь позабавили.
— Разве не знаете, что чем выше человек поднимается, тем сильнее его за глаза стараются принизить? Поэтому предлагаю, чтобы Ратай сделал вам фалеры с изображением курицы и чтобы вы их с гордостью носили. Клянусь, через полгода слово «курица» будет у нас обозначать лишь самую знатную и влиятельную женщину. Кстати, можно сделать, чтобы эти фалеры все были разные, да ещё самоцветами их усыпать.
До фалер дело, конечно, не дошло, но с прозвищем «куриц» женщинам пришлось смириться.
Начатое как чистое развлечение, Курятник очень скоро и в самом деле стал играть большую роль если не в дарпольской жизни, то во времяпровождении Дарника точно. С первого же заседания ему удалось подобрать в общении с «курицами» этакий серьёзно-шутливый тон, чтобы в любой момент можно было отмахнуться: «Да пошутил я, вы что, шуток не понимаете?» В то время как сам смысл разговоров был далёк от простого зубоскальства. Именно «курицы» подсказали князю всю Петлю поделить на малые земельные наделы для будущих хором и садов и продавать их только за деньги, а также клеймить оружие и записывать его за каждым из воинов, дабы не было его продажи, проигрывания или дарения на сторону. Когда же князьтархан ввёл запрет по ночам скакать по городу и громко перекрикиваться друг с другом — ни у кого из дарпольцев не оставалось сомнений, по чьей это было сделано подсказке.
Но главное: ретивые советчицы хорошо заполнили у Дарника ту потребность выпускания умственного пара, которого давно ему не хватало. Раньше, ещё в княжеских шутах, этому способствовал Корней, задавая Дарнику нужные «сторонние» вопросы. Потом его сменили несколько любознательных ромеев и хазар, которым тоже хотелось поговорить со словенским князем об отвлечённых вещах, но и это в конце концов закончилось. В Дарполе таким полезным собеседником могла бы быть стратигесса со своими жизнеописательными записями, однако она не столько расспрашивала князя о его взглядах, сколько сама указывала, какие взгляды ему нужно иметь.
И вот теперь пятёрка советчиц, проникшись своей высокой миссией, ни одних посиделок не проводила, чтобы не выспросить князьтархана о чём-то таком этаком.
Начало положила Эсфирь, сразу после пояса верности поинтересовавшись:
— А правда, князь, что ты приказал за измену разрубить пополам одну из жён?
Казалось, что навострились не только глаза и уши «куриц», но даже их ноздри и языки, чтобы не упустить ни запаха, ни вкуса ответа Дарника.
— Вместе с ней пополам разрублена была её служанка, а также сам полюбовник со своим побратимом, — невозмутимо отвечал он.
— Значит, раньше ты был ещё более кровожадным, чем сейчас? — спросила Евла, не знавшая до сих пор об этом.
— Наоборот, раньше я был само великодушие, всех всегда прощал.
— Расскажи! — обрадованно попросила Калчу — жестокость кагана могла только поднять его вес в кутигурской Орде.
— Ты же помнишь княгиню Зорьку? — обратился к Евле Дарник.
— Конечно. Мать твоего княжича Тура, погибшая от чумы два года назад.
— Когда-то она попросила у меня то, что у вас, ромеев, называется развод. И я его ей дал. И она благополучно вышла замуж за одного из моих сотских, который позже умер.
— А после она приехала в Новолипов с княжичами Смугой и Туром и ты снова сделал её княгиней? — уточнила, сама с изумлением прислушиваясь к своим словам, Евла.
— Ульна, тогдашняя моя жена, знала о разводе Зорьки, поэтому, пока я был в походе, преспокойно завела себе полюбовника. Чувствуете разницу: Зорька попросила развод и лишь потом завела себе мужа, а Ульна сначала завела себе полюбовника, а потом стала дожидаться, когда я ей дам свободу.
— А дальше что? — вопрос вырвался у Эсфири и Лидии почти одновременно: у одной на словенском, у другой на ромейском языке.
— Две недели по возвращении я ничего не предпринимал, надеялся, что Ульна с сотским догадаются сбежать из Липова. А они не сбегали. Что ещё мне оставалось делать?
— А служанку и побратима ратника за что? — опечалилась Милида.
— Как за что? — в свою очередь удивился князь. — За то, что не уговорили их бежать. По-хорошему, надо было казнить ещё наместника Липова за то, что он всё это допустил, но тут я дал слабину. Говорю же, был тогда ужасно великодушным!
— Хорошо, а ты сам никогда не боялся, что какая-нибудь из твоих наложниц возьмёт и из ревности оскопит тебя? — Эсфирь больше сочувствовала Ульне и служанке, чем князю. — Что тогда будешь делать?
— Ну, во-первых, я скорее от этого дела истеку кровью; во-вторых, это будет для меня самая лучшая смерть на свете…
— Это почему же? — возмутилась и не поверила ему Калчу.
— Потому что тогда я умру князем, которого никто никогда не сумел победить. А сумели победить только таким предательством.
— А в-третьих? — с привычной подковыркой полюбопытствовала Лидия.
— В-третьих, мои воины наверняка прикончат не только ту, что убила меня, но и всех других моих наложниц, — любезно улыбнулся стратигессе Дарник. — Думаю, мой погребальный костёр будет весьма большим.
Советчицы молчали, впечатлённые последним княжеским доводом больше всего.
В другой раз затравку «стороннему» разговору задала Калчу, узнавшая о предстоящем переселении в Дарполь хемодских бондарей. Не стесняясь Милиды, заявила, что по-прежнему не понимает, почему князьтархан с таким уважением относится к хемодцам, к этим ремесленникам, что каждый день четвертовали по кутигурскому ребёнку. А сам при этом казнит за убийство малолетнего воришки славного ратника.
  
— Ты права, я действительно отношусь к ним с большим уважением, — видя напрягшуюся жену, пустился в объяснения Рыбья Кровь. — Дело в том, что я всегда с презрением отношусь к любым простолюдинам. Для меня любой простолюдин — это человек, у которого были ничтожные родители. Они не оставили ему ни богатства, ни чина, ни большого дела.