"Фантастика 2025-109". Компиляция. Книги 1-26 (СИ)

  
2
 
Как и ожидалось, большая загонная охота с камнемётами, пращами и самострелами закончилась полным провалом: дичи набили в десять раз меньше, чем обычно.
Следом же случилась новая несправедливость князя: казнь невинного человека.
Воеводский Круг, куда входили все хорунжии, сотские и тиуны, неоднократно призывал Дарника как-то пресечь слишком безудержную игру в кости, расцветшую в Дарполе самым чёрным цветом, когда проигрывали и жену, и коня, и доспехи, и место в тёплой избе. Но роль старшего брата, который грозит младшему пальцем за его шалости, была не для князя.
  
— Я не нянька, чтобы кому-то указывать, как ему себя вести, когда он не на службе, — отвечал он воеводам. — Думаю, удержать ратников от чрезмерного азарта может только страх смерти. Если вы все согласитесь, я готов посылать их на виселицу.
Воеводы переглядывались между собой и молчали. Тут, однако, как на заказ проигравший наложницу бродник набросился с кулачной скобой на своего более удачливого противника-лура, сломав ему челюсть, а когда его оттащили, он, чтобы не отдавать наложницу, перерезал ей горло. Убийцу выслали в дальнюю северную вежу, без права возврата в Дарполь, и Воеводский Круг единодушно высказался за смертную казнь для игроков в кости. При этом мало кто предполагал, что наказание будет исполнено, хотелось просто загнать слишком гибельную страсть в подпол, мол, спрячьтесь и не показывайтесь. Тем более что доносительство и в словенских рядах и у перенявших такое отношение союзников считалось последним делом.
Открытая игра действительно исчезла, но меньше играть не перестали, и как-то Гладила вечерней порой наткнулся на палатку, где шло самое разухабистое костяное сражение, и не придумал ничего лучше, чем сделать замечание насчёт излишнего шума караульному, стерёгшему палатку от появлений князя или Корнея.
— Ну и что, побежишь Рыбке пожалуешься? — засмеялся в глаза тысяцкому сторож.
Взбешённый его наглостью Гладила действительно помчался к князю, которого нашёл у стратигессы. Там у Дарника с Лидией дело до постели ещё не дошло, поэтому тысяцкого князь принял сразу, зная, что по пустякам тот его беспокоить не станет.
— Как быть с этими игроками? Может, тебе, князь, лучше самому туда пойти?
— Ступай и отведи их в караульную сам, — приказал ему Дарник.
Чуть поразмыслив, Гладила направился к хорунжему Янару, который, полагая, что это приказ князя, взял ватагу своих хазар, окружил палатку и всех, кто там был, повязал и отправил в караульную.
За ночь друзья задержанных взбаламутили многих своих знакомцев, и утром к князю пожаловала полсотня ходатаев с просьбой помиловать глупых и азартных.
— Ну вы сами понимаете, что полностью я их помиловать не могу, — с сочувствием и пониманием отвечал им Дарник, зная уже результат ночного расследования Корнея. — Давайте сойдёмся на половине наказания. Или, хотите, вообще можете их выкупить. В Хазарии выкуп из плена хорошего воина стоит сто дирхемов, значит, вам нужно собрать шестьсот дирхемов, и игроки будут тотчас освобождены.
— Как шестьсот, их ведь только четверо? — изумились ходатаи.
— Двое из них словене, значит, имеют напарников-побратимов, — напомнил князь.
Данному неписаному закону был уже добрый десяток лет: за проступки одного отвечает он сам и его вполне невинный напарник. Когда-то это нововведение Дарника в Липове в три раза уменьшило количество войсковых нарушений. Действовало оно и сейчас, часто превращаясь в забавное зрелище: например, когда виновного с напарником приговаривали к позорному столбу — «пока из шкодника не выйдет пуд дерьма». И вот сидели оба соколика две недели, а то и месяц на короткой цепи, тут же на земле и спали, завернувшись в одеяла и войлочную кошму, тут же и нужду справляли, а в полдень им подавали поганое ведро, куда они под хохот зрителей подбирали совком с земли собственные отходы. Полное ведро означало конец наказанию, но попробуй его ещё наполни. Вдвоём это, конечно, выходило сподручней.
Хуже бывало, когда ратников приговаривали к «удачному полёту» — при котором осуждённого с петлёй на шее ставили на высокий чурбачок, где он мог либо соскользнуть и удавиться, либо каким-то образом освободить связанные за спиной руки и остаться живым и свободным. То есть как бы уже и не князь, а сама судьба выносила виновнику приговор. Находились ловкачи, которые по два-три раза попадали на эти чурбачки и оставались в добром здравии. Зато если в петле погибал твой невинный побратим, это ложилось на счастливчика несмываемым пятном. В ромейской, лурской и хазарской хоругвях также применялась порка кнутом, но князь для своих словен такого не признавал: мол, бичевание только для рабов и смердов, а не для воинов.
— Поэтому надёжней всё-таки выкупить, — посоветовал Рыбья Кровь ходатаям, тут же при них отдавая распоряжение нарастить двухпетельную виселицу до шести петель.
Князь ускакал по делам, а смущённые ходатаи продолжали чесать затылки.
— Ловко он вас, — подначил их один из новолиповских ветеранов. — Теперь даже если он их всех повесит, виноваты будете вы, что не смогли собрать нужную казну.
В тот же полдень на Судебном дворе при стечении двух сотен выборных зрителей состоялся княжеский суд. За длинным столом на возвышении сидел Рыбья Кровь и шесть воевод: Гладила, Корней, Агапий, Янар, Сигиберд и хорунжий луров Нака. В десяти шагах перед судейским столом в ряд стояли шестеро подсудимых: двое горцев-луров и двое словен со своими напарниками-побратимами. Так получилось, что в игре по одному словенину и луру вышли победителями, и по одному — проигравшими. Дарник долго тянуть разбирательство не стал, только выяснил, кто что выиграл и проиграл, и объявил, что сегодня ограничится половинным наказанием, и велел тех, кто выиграл, отпустить, а двух проигравших вместе со словенским побратимом повесить.
Услышанный приговор сильно смутил друзей подсудимых: они-то полагали, что половинный приговор — это позорный столб, ссылка или пусть даже продажа в рабство в Хемод. А тут на тебе! Некоторые ещё надеялись на «удачный полёт». Но нет, вместо чурбачков осуждённым подставили маленькую скамеечку, и на неё подняли троих приговорённых с петлями на шеях. Если чернявый горбоносый лур, награждённый медной фалерой за ночной бой с хемодцами, и игрок-словенин, участник Критского похода, принимали наказание со стоическим самообладанием, то напарник словенина был совсем юным необстрелянным ополченцем и из глаз у него потоком катились слёзы.
Видеть это было невыносимо, и князь подал знак палачу выбить скамейку. Несколько женщин вскрикнуло, часть мужчин отшатнулось, многие зрители ещё с напряжением ждали, что вот-вот палач по знаку князя перережет удавки. По ногам дёргающихся бедолаг стекали ручейки мочи. «Впредь буду только головы рубить», — пообещал сам себе князь, смущённый этим дополнительным унижением висельников.
Словене-ополченцы, как всегда, смотрели на князя с неким мистическим страхом: по их представлениям в момент большой ярости допускалось убивать кого и как угодно, но, остынув, тем более на следующий день лишать человека жизни, особенно невинного, являлось тяжким грехом. Но князь был сама безмятежность: воеводы за это голосовали, я пообещал наказывать только наполовину — чего ещё вы от меня хотите?
И вместо князя затаённый гнев ратников обрушился на отпущенных на свободу двойных везунчиков. В тот же вечер игроку-луру в проулках между юртами перерезали горло, а напуганный этим игрок-словенин вместе с напарником на следующий день попросились у Дарника на самую дальнюю сторожевую вежу, куда тут же и убыли.
  
— Теперь ни хазары, ни луры, ни ромеи, ни тервиги ни за что не согласятся, чтобы у них были напарники-побратимы, — мрачно предрёк Корней.
Рыбья Кровь и сам понимал, что перегнул палку, но это только ещё сильней злило его. Ведь, случись такое во время похода, никто бы и не пикнул. Значит, если хотите считать себя воинами, то и терпите воинскую суровость, а хотите милосердия, то признавайте себя простыми мирянами, которые не ведают, что такое ратный закон.