"Фантастика 2025-109". Компиляция. Книги 1-26 (СИ)
До своего возка он добрался, когда уже совсем стемнело. Евла уже слышала и про казнь мальчика, и про смерть главного ромейского архонта, но не стала что-либо говорить, просто повернула его к себе спиной и, сильно придавив рукой, мгновений десять не давала ему пошевелиться, на одиннадцатом мгновении он уже крепко, беспробудно спал.
Утром подскочил, когда солнце поднялось уже на добрую четверть, с полным ощущением, что проспал что-то очень важное. Немного успокоился, когда увидел сладко спящего под колесницей с камнеметом Ратая. Один из бортичей сказал, что оружейник совсем недавно вернулся от стен Хемода, провозившись там всю ночь.
Князь послал Афобия найти Корнея, но оруженосец вернулся ни с чем: никто не знал, куда делся воевода-помощник. Зато команда Ратая уже с утра работала в полную силу, заканчивая связывать из кривоватых ивовых жердей раму и коромысло второй пращницы. Шла работа и в других местах, подвозились на низких кутигурских телегах камни для метания, на деревянные рамы в несколько рядов натягивали бычьи и лошадиные шкуры, два десятка хазар наполняли обычные мешки шерстью и овечьими шкурами. Для чего это, князь спрашивать не решился, предпочитая за лучшее дождаться объяснений от главного оружейника.
Появились Буним и комит Ираклий, доложились о прошедшей ночи. После утренней трапезы они направились на ристалище перед воротами Хемода. Все поле до самых мостков было в комьях свежевырытой земли, словно здесь потрудились полсотни гигантских кротов. Крашеные камни исчезли, как будто их и не было. Дарник как не всматривался, определить, где именно вкопаны камнеметы, с точностью не мог. Зато маленькие колышки безошибочно указывали, где находился третий, самый дальний, ряд пристрельных камней и докуда можно было без опаски подходить. Но сидеть в окопе и ждать полудня не имело смысла, поэтому Дарник занялся другим: поехал к броду посмотреть, как на левый берег переправляются пять колесниц с камнеметами и две колесницы с железными частями пращниц. Еще здесь готовили маленькие плоты для переправы: на двух бочках закрепляли настил из веток кустов. Людей эти плотики не держали, зато если положить на настил оружие и доспехи, а самому плыть, толкая плот, то было в самый раз. Дарникцам активно помогали кутигуры Калчу. Убедившись, что тут все нормально, князь поскакал еще выше по реке – проверить, что там с будущим завалом. Гора срубленных кустов и тонких деревьев уже лежала на воде, сдерживаемая от преждевременного заплыва веревками от береговых пеньков. К этой горе добавить бы еще три раза по столько да дать денька три подсохнуть листве – в общем, сомнения насчет того, что это будет хорошо гореть, даже политое ромейской горючей жидкостью, были большие. Где Корней, тут тоже никто не знал.
Когда Рыбья Кровь вернулся к главному ристалищу, там уже произошли заметные изменения. У черты безопасности стояли шесть двуколок, нагруженных целыми копнами мешков с шерстью и овечьими шкурами. Позади них на земле лежали подготовленные рамы и коромысла двух пращниц, их оставалось только поднять, закрепить растяжками, и можно было стрелять. Еще две рамы с коромыслами продолжали связываться. Здесь вовсю уже командовал Ратай под пристальным наблюдением кутигурских воевод. Воеводы-помощника по-прежнему нигде видно не было.
– Где Корней? – спросил у Ратая князь.
Тот, весь сосредоточенный на своей работе, чуть рассеянно махнул рукой в сторону ворот Хемода:
– Там!
– Он с камнеметчиками?! – оторопел Дарник. Не хватало еще за два дня к Леонидасу потерять еще и Корнея.
– Не совсем с камнеметчиками – с арбалетчиками, – нехотя признался оружейник. – Мы ночью кое-что поменяли.
Оказалось, поменяли не «кое-что», а почти все. Вместо четырех камнеметов закопали в землю лишь два. И еще запрятали по всему полю двенадцать арбалетчиков во главе с Корнеем и удальцом-бортичем Потепой. В воду загнали шесть кутигурских телег, по три с каждой стороны мостков. А вместо двух-трех пловцов к подъемному мосту отправили десять самых бывалых бродников. Кроме того, Корней именем князя взял у комита Ираклия один из горшков с ромейским огнем, намереваясь сжечь мостки, вернее их деревянный настил у самых ворот.
– Ну и что вы наделали?! – рассердился князь. – Сразу раскроете аборикам все наши секреты!
– Поэтому он и решил сам туда идти, сказал: князь меня все равно убьет за самоуправство, – рассудительно сказал Ратай. – А по-другому и нельзя было. Всю ночь аборики стреляли в нас горящими факелами, видели, что мы там чего-то копаем.
– А если они на вылазку пойдут? Проверить, что вы там накопали?
– Очень хорошо, если пойдут. Поэтому я и это!.. – Оружейник сделал широкий жест в сторону пращниц, возов с шерстью и выезжающих на позицию пяти колесниц с улучшенными липовскими камнеметами.
Князю оставалось только сидеть в окопе и быть молчаливым свидетелем. С городской стены эти их дальние приготовления наверняка были хорошо видны. Пращницы и колесницы с навесами с двухсот саженей хорошо рассмотреть затруднительно, особенно если не знаешь их предназначения, а возы с мешками можно было расценить как прикрытие для спешенных лучников-кутигуров. Правда, никакого заметного движение на городской стене не происходило. А что, если аборики не будут дожидаться полудня, а выпустят из ворот полсотни пешцев прямо сейчас, чтобы проверить, кто там спрятался на поле в ямах и что кутигуры засунули им в реку? Подвести конницу к безопасной черте, чтобы хемодцы остереглись выходить слишком большим отрядом, или не подводить, дабы они выпустили побольше пешцев, чтобы липовские камнеметы могли их хорошо накрыть? Но в любом случае дюжину арбалетчиков и звенья закопанных камнеметов ожидает почти верная погибель.
Закончив приготовления третьей и четвертой пращниц, Ратай подошел к князю:
– У меня все готово. Поднимать пращницы или еще рано? Может быть, чуть выдвинуть вперед возы с мешками?
– Пока не надо. Две пращницы оставь здесь, а две отведи подальше по сторонам, пусть стреляют и снесут заборы на соседних островах, – распорядился Рыбья Кровь. – И чтобы по две ватаги лучников вместе с каждой пращницей.
К князю приблизилась Калчу узнать, сколько и на что ему нужно ее людей и не мешают ли дарникцам глазеющие на их приготовления ордынские сотские.
– Пускай наготове будут две сотни лучших твоих конников, но так, чтобы из города их не было видно. А сотских пригони еще больше, пускай все видят и готовятся. Завтра все пойдем на главный приступ.
Медленно тянулось время. На водяных часах поплавок медленно, но верно приближался к полудню. Хорошо еще, что небо заволокли тучи, и не так припекало. Каково там лежать в окопах намазанными коровьим навозом, без движения, трудно было даже представить себе. А пловцы? Их хоть и намазали бараньим жиром, и вода теплая, но полдня сидеть в ней и дышать через трубочку, пожалуй, еще похуже, чем задыхаться под землей.
И вот прозвучал сигнал хемодской трубы. И подъемный мост стал медленно опускаться. На городской стене замелькали головы абориков: то ли воинов, то ли досужих зрителей. Первыми на мостки вышли два лучника, которые долго и внимательно всматривались в воду по сторонам от мостков. Не найдя ничего слишком опасного, они сделали отмашку в сторону ворот, и на мостки выехали уже не два, а четыре закованных в белое железо всадника с длинными пиками. За ними следовали четыре лучника-латника с собаками и шесть лучников без собак. Последними вышли палачи с голой кутигурской девочкой. У черты безопасности всё превратилось в зрение и слух. Пока палачи устанавливали щит для распятия ребенка, всадники и лучники с собаками, сойдя на землю, принялись прочесывать все вокруг. В каждую подозрительную взрыхлость вонзались пики, псы рвались с поводков, шестеро лучников на мостках накладывали себе на лук первые стрелы.
Дарникские арбалеты и затаившиеся камнеметы ударили почти одновременно. С близкого расстояния скрепленные цепочками железные яблоки – а в каждом выстреле их было по две пары – производили ужасающие результаты. Отлетела начисто срубленная голова одного из всадников, срезало, будто серпом, ногу у другого закрытого доспехами коня, взлетел на воздух от удара боевой пес. Не менее точны были и арбалетчики, их болты попадали в стыки доспехов, в конские ноги и собачьи головы.