Война
Я снимаю сапоги, Война гасит костер. Я жду, что он как-то прокомментирует произошедшее, – намекнет на большее, покажет разочарование, что я снова буквально ускользнула из его рук, но Всадник молчит. Это очень нервирует. В основном потому, что напоминает мне: как бы жесток Всадник ни был, он стратег. И наверняка знает, как играть со мной.
Вскоре после того, как укладываюсь я, ложится и он, как обычно, сняв рубаху. Я вижу, как его татуировки светятся в ночи.
– Тебе не нужно ложиться спать только потому, что сплю я, – напоминаю ему.
– Я не хочу бодрствовать, пока ты спишь. Разговоры с тобой напоминают мне, как одиноко существовать в этом мире.
От его слов сжимается сердце. Я и не думала, что Всадник может чувствовать себя одиноко, ведь он постоянно окружен толпами людей. Честно говорю, я даже не предполагала, что он вообще способен испытывать одиночество. Это очень уязвимое, очень человеческое чувство. И не вписывается в мое представление о Войне.
Может быть, твое представление неверно.
Он совсем близко. Еще не поздно всего на один вечер почувствовать себя чуть менее одинокими.
– Мириам, – окликает Всадник, прерывая мои мысли.
– М-м-м? – тяну в ответ.
– Расскажи что-нибудь прекрасное.
Я боюсь, что неправильно его расслышала. Он хочет услышать прекрасную историю? Не думала, что у Войны есть чувство прекрасного. Да, мои представления о нем определенно неверны.
Поворачиваюсь, чтобы видеть Всадника. Он лежит на своей циновке и смотрит на звезды. Наверняка он чувствует мой взгляд, но головы не поворачивает.
Что-нибудь прекрасное…
В моей голове всплывает одна история.
– Мой отец был мусульманином, а мать – иудейкой.
Всадник молчит. Я вожу пальцами по ткани одеяла, пока рассказываю:
– Они познакомились в Оксфорде, где получали докторские степени. Отец рассказывал, что сначала услышал мамин смех и только потом увидел ее лицо. И, наверное, именно в тот момент он понял, что влюбился. – Мои пальцы замирают. – Они не должны были полюбить друг друга.
– Почему? – доносится из темноты голос Войны.
Я бросаю на него взгляд.
– Их семьи были против этого союза, потому что отец с матерью принадлежали к двум разным культурам, к разным религиям.
Мой отец – американец турецкого происхождения, а мать – израильтянка.
Всадник молчит, а я продолжаю:
– Но для них не имело значения, что думают семьи. Они знали, любовь – это любовь. Она преодолевает любые преграды.
Я вздыхаю. Родителей больше нет в живых, и великая история любви, в которую я верила в детстве, закончилась очень грустно. Так что, возможно, эта история не так уж прекрасна.
Война поворачивает голову, чтобы посмотреть на меня.
– Ты считаешь, что любовь прекрасна, Мириам? – спрашивает он.
– Нет, – отвечаю я, встречаясь со Всадником взглядом в почти полной темноте. – Не сама любовь. Я потеряла все, что когда-то любила. В этом нет ничего хорошего. Сила любви, вот что я нахожу прекрасным.
Она многое может изменить…
К лучшему или к худшему.
Глава 24Просыпаюсь в объятиях Войны.
Как и в прошлый раз, я сама перебралась к нему со своего места. Мое тело притягивало к нему как магнитом. Я поднимаю голову и вижу, что этим утром виновата не только я: Война тоже уполз со своей циновки, и мы встретились где-то посередине. Мне становится спокойнее.
Я смотрю на Всадника. Он еще спит, тень от длинных ресниц веером ложится на щеки. Я чувствую, как моя кожа горит, когда я позволяю себе снова устроиться в его объятиях.
Что плохого в том, чтобы немного переосмыслить ситуацию? Ведь я этого хочу. Очень хочу. Чем дольше я прижимаюсь к Всаднику, тем сильнее мое тело на него реагирует. Знаю, он весь состоит из одних только мышц, но этих мышц так приятно касаться. А еще какой-то странной частичкой души мне нравится чувствовать себя маленькой хрупкой девочкой под защитой его рук. Я так давно не чувствовала себя защищенной.
Мой взгляд перемещается на его грудь, где мерцают эти странные татуировки. Не позволяя себе передумать, поднимаю руку и провожу по символам пальцем. От моего прикосновения кожа Всадника покрывается мурашками.
Руки Войны крепче сжимаются на моей талии, и он просыпается. На его губах медленно появляется беззаботная улыбка. Интересно, сколько еще раз я увижу сегодня его улыбку? С ужасом осознаю, что начала предвкушать подобные моменты. Всадник почти не улыбается, поэтому каждая победа доставляет мне извращенное удовольствие. Акцент на извращенное.
– Жена, ты привыкаешь находить путь в мои объятия.
И судя по выражению его лица, Война не собирается отучать меня от этой привычки.
– Ты сам встретил меня на середине этого пути, – возмущаюсь я. Чувствую себя ужасно, как будто это я бегаю за ним, а не наоборот.
Война дарит мне очередную сонную улыбку, которая согревает сердце.
– А как же иначе? – соглашается он. – Во сне я не настолько сдержан.
Он по-прежнему не отпускает меня, а я не пытаюсь вырваться из объятий. Думаю, мы оба не желаем прерывать этот момент.
Всадник поднимает руку и проводит пальцем по шраму у основания моей шеи.
– Откуда он у тебя?
Этот вопрос уничтожает всю атмосферу.
Взрыв гремит в ушах, сбивает с ног ударной волной, я падаю в воду.
Тьма. Пустота. А затем…
Судорожно хватаю воздух ртом. Повсюду вода, огонь, и… и… О, эта боль. Только боль. Ничего кроме боли.
Я зажмуриваюсь, сопротивляясь воспоминанию, а когда открываю глаза, прошлое уже вновь аккуратно убрано в дальний угол.
– Разве это важно? – спрашиваю я.
Глубокие темные глаза Войны встречаются с моими.
– Важно.
– Просто несчастный случай, – хмурюсь я. – У меня и другие шрамы есть.
Сказать такое было, конечно, не лучшим решением. В глазах Войны вспыхивает жажда. Кажется, он готов сорвать с меня одежду и изучить каждый сантиметр кожи, будто карту. Взгляд Всадника скользит вверх по моей шее. Я встречаю этот взгляд и уже не отвожу глаз. Как и он. Вижу золотые искорки на его радужках. Замечаю даже, что во взгляде Всадника сейчас совсем нет жестокости. В его глазах осталось лишь неприкрытое желание. Мое дыхание учащается, сердце начинает колотиться быстрее, и я хочу его, хочу его, хочу его. Я думала, сон все изменит, но нет.
Лицо Всадника так близко. Слишком близко.
Это я сокращаю расстояние между нами. Тянусь к нему губами. Чистый, искренний порыв.