Ленька-активист (СИ)
— Здравствуй, таварищ Брежнев, — сказал он. — Садись. Рассказывай, зачем пажаловал к нам ползком по-пластунски? Что это за такой важный разговор у тебя-ка мне?
Я сел на краешек мягкой, обитой кожей вагонной лавки.
— Товарищ Сталин, — начал я. — Я приехал к вам…
— Пагади, — перебил он меня. — Прежде чем ты начнешь, скажи мне вот что. За какие такие заслуги, маладой человек, в твои-то годы ты удостоился наградного нагана?
С чего такой вопрос, если Сталин сам сказал, что обо мне в газетах писали? Или там не называли причины? Но какая мне сейчас разница? Я вкратце рассказал ему о диверсии на «Дроздовце» и помощи красным. Сталин слушал внимательно.
— Пахвально, — сказал он. — Ну а теперь давай к делу. С чем приехал?
И вот тут я, немного осмелев, решил начать с «пионеров». Я с жаром рассказывал о беспризорниках, о нашем «пионерском доме», о том, как мы организовали ребят на труд. Но чем больше я говорил, тем явственнее видел, что мои слова не производят на него особого впечатления.
— «Пионеры» говоришь… «Пионэры» — это, канешно, харашо, — сказал он, когда я закончил. — С маладежью надо работать. Напиши в РКСМ, в КСРМУ, там должны твоей задумкою заынтересоваться. Ну а у нас, у эРКаПэБе, сейчас другие задачи. Врангель наступает, да еще польский фронт… Не до пионэров нам сейчас!
Я понял, что промахнулся. Нужно было срочно менять тактику!
— Вот этот вот «Дроздовец», товарищ Сталин… Группа подпольщиков, в которую входил и я, взорвала его, применив электрозапал. Бронепоезд был сильно поврежден, его так и не восстановили. Это очень действенный способ, в будущем он может быть очень успешно использован для борьбы в тылу врага!
— А каково его устройство?
Я вкратце рассказал.
Сталин, несколько секунд подымив трубкой, встал из-за стола и начал расхаживать по тесному купе. Надо же… Кажется, у Петра I тоже была такая привычка — думать на ходу.
— Согласэн! — наконец произнес он. — Очэнь полезная штука. Особенно оценили бы ее в армии товарища Буденного, только вот снабдить его такими приборами мы уже не успеем. Он ужэ спешит на Польский фронт. А так — дай описание этой «адской машинки», будэм внедрять в РККА! Что-то еще?
Тут я немного растерялся. Похоже, в кругах военного командования настроены довольно оптимистично и не планируют в ближайшее время разводить партизанщину. Мое предложение с электроподрывом интересно… но не более того. Домашние заготовки кончились. Пора импровизировать!
А что тогда может заинтересовать верхушку ЦК партии? Если не порох, значит… хлеб!
— Товарищ Сталин, — начал я снова. — Я понимаю, что главная задача — это фронт. Но есть и другая проблема — голод. Засуха страшная, урожая не будет!
— Да! Это ты правыльно замэтил! — кивнул Сталин. — Война — это не только снаряды, но и зэрно.
— Так вот, — обрадовавшись похвале, продолжил я. — А у бывших эксплуататорских классов — у недобитой буржуазии, у помещиков, у купцов, а особенно — у церкви, — скопились огромные, просто несметные ценности: золото, серебро, драгоценные камни, антиквариат, а также и продовольствие — спрятанный хлеб, мука, крупы, консервы. Все это лежит мертвым грузом, припрятано в тайниках, в подвалах, кладовых, в то время как трудовой народ, рабочие и крестьяне, голодают. Я считаю, товарищ Сталин, что эти ценности нужно немедленно изъять, конфисковать в пользу государства, в пользу голодающих. И на эти средства закупить хлеб за границей, там, где он еще есть, или направить их на помощь тем регионам, которые больше всего страдают от засухи и недорода. Но сделать это нужно не стихийно, как это, к сожалению, иногда бывает на местах, когда местные активисты или отряды ЧК действуют на свой страх и риск, вызывая озлобление населения, а законно, цивилизованно, по специальному декрету Советской власти. Создать авторитетные комиссии, с участием представителей рабочих и крестьян, провести тщательный учет всех изымаемых ценностей, обеспечить их сохранность и целевое использование.
Сталин слушал, и его взгляд стал внимательнее.
— Интэресная мысль, таварищ Брежнев, — сказал он после паузы. — Своевременная. Этот вопрос… его нужно будет обсудить на самом высоком уровне. В ЦК. Я паставлю этот вопрос пэред товарищами.
Он помолчал, потом добавил:
— Да, товарыщ Брэжнев, я вижу ты парень смелый и с головой. В таком возрасте думаешь о государственных делах! Это харашо.
У меня отлегло от сердца. Кажется, я его заинтересовал.
— Товарищ Сталин, — сказал я, осмелев. — Разрешите мне иногда писать вам. О положении на местах, о своих соображениях. У меня часто бывают хорошие мысли.
Сталин усмехнулся в усы.
— Хорошо, пыши. Только коротко и по существу. А чтобы письма твои уж точно дошли, — он написал несколько слов на бланке, — вот тебе адрес. Посылай сюда, на мое имя.
Он протянул мне листок. Это была победа! У меня появился прямой канал связи с самим Сталиным!
— Спасибо, товарищ Сталин! — Я вскочил.
— Иди, работай, таварищ Брежнев, — сказал он. — Отправлайся в свое Камэнское. И помни: партия тебе доверяет. Оправдай это довэрие!
Он открыл дверь купе. Тотчас перед ним с готовностью вытянулся молодой военный.
— Отправьте товарища Брэжнева обратно в Камэнское. Позаботьтесь чтобы он добрался в целости. И…вэрните наградноэ оружие. Тем более что патронов в нэм все равно нет… — и он пожал мне руку на прощание.
— Мне бы в Екатеринослав, — заметил я, — я там с нашей представительницей наробраза детей набираю в «пионеры».
— Харашо, значит, даставим в Екатеринослав.
* * *— Что малчитэ, Леонид? — вырвал меня из воспоминаний голос Сталина.
Я снова был в его кабинете, вызванный телеграммой по поводу моего письма о перегибах украинизации.
— Да тоже вспомнил, товарищ Сталин, нашу первую встречу. Вот только она не на перроне была, а в вашем вагоне.
— Пахвальная память. Можэт, и первое свое пысьмо помнитэ?
— А как же, — кивнул я, снова погружаясь в воспоминания.
* * *Я вышел из штабного вагона, как во сне, почти не чуя под собой ног. В ушах шумело, перед глазами все плыло. Но на душе было легко, светло и радостно. Я сделал это! Я поговорил с человеком, что в ближайшие тридцать лет будет руководить огромным Советским Союзом… И он меня не только выслушал, но и, кажется, услышал! А в кармане у меня лежал драгоценный листок с адресом Секретариата ЦК РКП (б), куда я теперь мог отправлять письма для самого товарища Сталина… Это было почти невероятно.
Молодой военспец с холодными, ничего не выражающими глазами, тот самый, что так сурово допрашивал меня и проверял документы, теперь смотрел на меня совсем по-другому. В его взгляде читалось нескрываемое удивление и даже какая-то доля уважения. Видимо, сам факт того, что товарищ Сталин уделил мне, никому не известному пареньку некоторую часть своего внимания, произвел на него сильное впечатление.
— Товарищ Брежнев, — произнес он уже не казенным, а почти человеческим голосом. — Товарищ Сталин приказал позаботиться о вашем возвращении в Екатеринослав. Сейчас я провожу вас на станцию, найдем подходящий эшелон.
Он коротко переговорил с кем-то по телефону, затем кивнул мне:
— Пойдемте. Есть один воинский эшелон, возвращается с фронта, как раз проходит через Синельниково и делает остановку в Екатеринославе для доставки раненых. Я договорюсь, чтобы вас взяли.
Мы вышли на перрон. Суета и шум здесь не утихали даже глубокой ночью. Помощник Сталина уверенно провел меня мимо часовых, мимо костров, у которых грелись красноармейцы, к одному из длинных, темных составов, стоявших на запасных путях. У теплушки, из которой доносились приглушенные голоса и запах махорки, стоял заспанный, недовольный начальник поезда — пожилой железнодорожник в видавшей виды форме.
— Товарищ начальник поезда, — властно обратился к нему мой сопровождающий. — Вот этого молодого человека, — он указал на меня, — необходимо доставить в Екатеринослав. Это приказ члена Реввоенсовета фронта, товарища Сталина. Обеспечьте ему место в вагоне и все необходимое. Понятно?