"Фантастика 2025-87". Компиляция. Книги 1-26 (СИ)

— Я вам должен что-то, так назовите сумму! — резко выкрикнул химик, с задетым самолюбием.
— Я не ищу ссоры, Яков Дмитриевич, я ищу соратника, коим вы, как я думал ранее, являетесь. А что нынче? Почиваете на лаврах, создали лишь воздушный шар. Где ваши дальнейшие исследования? Где таблица периодических элементов? Я же начертил ее, — продолжал я наседать на химика.
Пободавшись со мной взглядами, Захаров несколько поник и стал говорить уже совсем иным тоном:
  
— Не сходится. Мне сложно определить валентность для ряда элементов, кроме того, остается очень много свободных клеток… И да, вы правы, мое время занимают выступления в Академии наук и переписка с европейскими учеными. А что бы вы хотели от меня? Я непременно выплачу свой долг.
— Не о долгах речь. Деньги для меня не сама цель, а средство, — сказал я так же уже мягким тоном. — Мне не на кого опереться, чтобы провести ряд опытов, очень нужных и тайных. Они сперва не принесут славы, так как нужно сохранить все до поры без огласки. Но это очень важно. Вот сколько у вас учеников?
— Два, — отвечал Захаров.
— В Академии наук рекомендуется иметь трех, а для того, чтобы реализовать все мои задумки, нужны десятки. К вам же просятся на стажировку? Отчего не берете? Боитесь показаться не сведущим в тех открытиях, что уже сделаны? — я говорил, и было очевидно, что «Шапка Мономаха» постепенно слазит с Якова Дмитриевича.
Химик заразился вирусом тщеславия, купается в лучах славы, между тем, сделав открытие, он более на работает в этом направлении. В этой реальности нет числа Авогадро, а есть число Захарова. Ну а что дальше? Открытие массы веществ сулит невообразимое пространство для исследований, но Яков создает воздушные шары — единственное направление, где он на практике применяет те открытия, что сделал благодаря мне.
— Но куда вы предлагаете двигаться? — тихо, понурив голову спросил Захаров.
Да, ему не нравится, что и как я говорю. Но и мне не подходит манера поведения Захарова. Столько направлений еще нужно освоить, причем быстро, а он летает в облаках, и в переносном смысле выражения, и в реальности.
Безусловно, воздушные шары нужны. И мы уже давно обсуждали их производство. Я вижу в этих изделиях большие возможности для современности. К примеру, для военных нужд воздушные шары могут иметь большое значение, как для разведки, или управления войсками, так и для корректировки артиллерийского огня. И было бы двадцать химиков в России, так и ладно, пусть занимается воздухоплавательной темой, но химия в нашем богоспасаемом отечестве начнет серьезно развиваться только в следующем веке.
— Вот, смотрите, — сказал я и подложил исписанные листы бумаги Захарову.
Первое направление, к которому я подталкивал Захарова, было исследование нефти. Мне нужен парафин, который так и не выделил химик, несмотря на подсказки. Так же необходимо промышленное изготовление керосина. Изготовить керосиновую лампу в современных условиях не так сложно, но, чтобы они продавались, нужен керосин в немалых количествах и быть в доступе.
Второе направление — бездымный порох и создание пироксилина. Вот тут я, как человек чуточку, но имевший отношение к военному делу, знал чуть больше, чем про перегонку нефти.
Начать я предлагал с нитроцеллюлозы. Природный хлопок в нынешних международных торговых отношениях, тем более, когда Иран — союзное России государство, доступен. Мало того, на одном из текстильных предприятий, купленном еще год назад и пока почти не рабочим, будет осваиваться производство хлопчатой нити. Так что с этим ресурсом проблем нет. Серные и Азотные кислоты уже открыты и есть способы более-менее массового промышленного производства таких соединений, пусть с этим и сложнее, чем с хлопком.
Ну а что еще? Да все, вроде бы как. Остальное — это технология. Нужно тщательно, очень тщательно, промыть хлопок, после в пятнадцати частях 50 на 50 обеих кислот его вымочить. Вынуть из раствора, промыть холодной водой, высушить.
— И все это нужно делать аккуратно, вдали от важных объектов, так как любая неточность — взрыв. И хранить в тайне. Мало того, уж простите, но мне придется приставить своего человека, или двух, которые будут следить за соблюдением секретности. Это не от недоверия, подобное нужно для всех и такие меры станут нормой, — говорил я, когда Захаров листал бумаги.
Нужно изобрести бездымный порох, тем более, если не мы, так это сделают европейцы. Но нельзя объявлять об открытии, даже в собственном отечестве. Позже, когда уже будет отработана технология, когда будут производственные мощности, можно не рассказать, как производится бездымный порох, но лишь объявить о его наличии. Но лучше, чтобы подобное стало известно врагу уже на поле боя, ошеломив противника.
Мы уже создаем оружие, которое будет давать преимущество. Отобраны пятьдесят штуцеров, однотипных с одним калибром и к ним вытачиваются пули для быстрого заряжания, которые при выстреле расширяются и тем самым хорошо ложатся в каналы нарезки, еще и обтюрация улучшается. В ином мире такие пули были названы именем изобретателя Минье, уж не помню, как у него имя [Клод Минье]. Мы их испытали, постреляли, но пока почти не притрагиваемся, накапливаем. И это не промышленное производство, а штучные изделия.
Есть и револьверы, или пародия к ним. Тот десяток барабанных револьверов — это крайне сложное в использовании оружие, когда и ствол при частой стрельбе нагревает, дыма много дает, да и заряжается крайне сложно. Чтобы загрузить в камору в барабане порох, вставить пулю, приходится тратить двадцать минут. А еще и часто чистить приходится. Кроме того, револьверы получились мало отличимыми от того, что уже создавали и русские и европейские оружейники еще сто лет назад. Но я посчитал, что как единичное оружие, пока не будет отработана технология изготовления унитарного патрона, для моей личной гвардии, подойдет. Да и технологии обкатаем, чтобы, когда появится патрон создать под него уже нормальный револьвер и не плестись в хвосте европейской или даже американской военной промышленности.
Поговорили и об унитарном патроне. Тут важно, чтобы Захаров, ну или те люди, что будут рядом с ним, подобрали нужный состав Бертолетовой соли, определили, насколько она лучше для изготовления капсюля, чем гремучая ртуть.
— Теперь вы поняли, почему нужна таинственность? — спросил я после того, как объяснил направления исследований.
— От чего же не понять. Но тут иное дело — много для меня одного заданий, — выразил сомнение Захаров.
— А кто еще? Подскажите! — несколько с раздражением сказал я.
Благодаря тем записям, что достаются Якову, его имя будет прославлено в веках. Он станет величайшим русским химиком, а все туда же, уговаривать приходится. Ведь в готовых уже решениях есть огромный плюс, преимущество. Захарову не нужно месяцами, или годами, высчитывать нужные пропорции, или придумывать своим изобретениям практическое применение, чтобы получить финансирование. Все у него будет, или уже есть. Осталось воспроизвести и придумать, как лучше создавать профильную промышленность, какие емкости, печи использовать. То, на что у иных уходят годы, Захаров получает в готовом виде.
— Отчего вы не желаете обратиться к господину Василию Михайловичу Севергину? — спросил Захаров.
А и вправду, почему? Может потому, что Севергин уже состоявшийся академик, который работает, при чем успешно, в минералогии, в которой мне и подсказать-то и нечего, кроме как некоторые месторождения драгоценных металлов, но это и самому нужно. Или потому, что Василий Михайлович увлечен своими трудами и не станет даже слушать о каком-либо новаторстве, или новых открытиях. Севергин сложный и целеустремленный человек, который, между прочим, выступил главным оппонентом Захарову.
  
Но есть у меня кое-что и для Севергина, если только получится его расположить к себе. Даломитовая мука, как удобрение, ну и как… Предтеча динамиту. Нужно и в этом направлении работать.
Я не хочу разрушать мир, ускорять технологии убийства себе подобных. Но как же иначе поступать? Россия отстала от Европы и проиграла Крымскую войну, когда могла бы при равном вооружении громить англичан с французами. Но что такое героизм, когда противник открывает огонь за четыреста пятьдесят метров до тебя, а ты бежишь под огнем, чтобы пробежать чуть ли не триста метров, дабы выстрелить, причем не прицельно? Это не героизм, это самоубийство.