"Фантастика 2025-87". Компиляция. Книги 1-26 (СИ)

Ну, да ладно, теперь-то я уже полностью уверен, что в каждом поколении есть свои бунтари и те, кто пытается в молодости бросить вызов системе. Как правило, эти же активные молодые люди, теряя со временем приставку «молодые», становятся истинной опорой государства.
— Ваше превосходительство! — кричал мне Никифор, чуть ли не прорываясь через пост солдат, выставленный на краю моста, ведущего к крепости.
  
— Ну, те, Никифор! Ты что, похоронил меня? Чего слезы-то льёшь? — отшучивался я, пока унтер-офицер на посту вчитывался в бумагу-разрешение на выход.
Проявление эмоций в этом времени несколько иное, чем в той реальности, которую я покинул. Для мужчины нормально плакать, кстати, не нормально не плакать. Вот он бесстрашный воин, без страха и упрёка идущий в бой, но по окончании оного может и всплакнуть. Или расплачется от того, что дама отказала. И это в порядке вещей. Только я не могу вот так себя вести, всё же в будущем мужчины не плачут, а лишь огорчаются.
— Тута-ка все всполошились, приезжали даже от невесты вашей, ну, от тестя всё же скорее, чем от будущей госпожи, — сообщал мне новости Никифор, пока мы шли к стоявшей в метрах ста карете.
Рядом шёл Карп Милентьевич, а также два его бойца. Я знал этих парней — лучшие воины, которые более остальных подходили бы в телохранители. Скажу так, что, если бы они стояли у дверей Павла Петровича в той реальности, когда его пришли убивать, то, несомненно, большой кровью обошёлся бы проход заговорщиков в покои к императору, если им вообще получилось бы пройти.
— Никифор, ты не говори пока о молодой госпоже. Сладится, так и Бога моли за неё, а нет… Я вон уже и арестантом побыл, может, она и откажет нынче. А в остальном после всё расскажешь и подробно, мне весьма любопытно каждое слово, что было сказано Андреем Ивановичем Вяземским, — сказал я своему слуге и непроизвольно обнял его.
Эх, эмоции! Но вот чувствовал я, что эти люди, приехавшие встречать меня из тюрьмы, искренне по-хорошему ко мне относятся. Потому к чёрту сословные предрассудки, и я стал обниматься с Карпом и Никифором. Ощущение, будто отсидел в тюрьме не меньше пяти лет, а прошло-то всего чуть более полутора месяцев. Но тут даже не так важен срок, который я провёл в сырой камере, которая в дни особой жары ассоциировалась у меня с микроволновой печью, когда я был подогреваемым бифштексом. Важнее, что я был выдернут из интересной жизни с постоянным взлётом вверх, и оставался страх, что я всё потерял и рухнул в пропасть.
Но, нет, я на свободе, меня не лишили, по крайней мере, всех заработков и земли. Ну, а что касается того, что я не глава Уложенной комиссии, так разберёмся ещё. По крайней мере, Лев Цветаев обещал уйти в управление моими предприятиями, оставляя службу. Были и те бывшие студиозусы, которые уже занимались составлением «Истории государства Российского» и не принимали участия в Уложенной комиссии. И от выполнения заказа на написание «Истории государства Российского» меня не освобождали, об этом не было речи с человеком из дворцовой службы, который пояснял мне волю государя. Эта работа имела мало отношения к законотворческой деятельности Уложенной комиссии. Так что я жду отток людей от предателя Тимковского. Пусть заваливает работу.
Выходя на волю, я не ощущал себя в полном информационном вакууме, многое знаю, что творилось вокруг меня. По крайней мере, в последние дней десять я имел вполне себе регулярное общение посредством эпистолярного жанра с Вяземским, Александром Куракиным, Николаем Резановым. Именно так, по мере количества писем. А могли бы писать и другие. Вот с этим нужно будет разобраться.
— Новая карета? — спросил я, рассматривая свой выезд.
Если кони были узнаваемые, красавцы шайры, то карета имела по современным меркам футуристический вид с несколько обтекаемыми углами и главное — колёсами с каучуковой обмоткой. Такой себе «Феррари конца XVIII века».
— Шайры откуда? — спросил я, поглаживая одного из четырёх коней чёрной сверкающей масти, в холке выше любой лошади, что приходилось видеть.
— Тарасов прислал, — отвечал Карп, наконец, сказавший хоть что-то. — Завод конный он решил возводить в Белокуракино, вот английских сих гигантов и закупил.
Я не стал комментировать, что шайр — не лучшая порода для того, чтобы получить лошадь, способную в одиночку брать целину Новороссии. Тут нужно больше обратить внимание на Хреновский конный завод или заводы Алексея Орлова. Там сейчас выводят вполне сильного коня-тяжеловоза битюга. И пусть шайр — это мощнейший зверь, но столь дорогой, что ни одно крестьянское хозяйство не потянет его купить. Да и порода северная, ей юга противопоказаны. Ну, да пусть Тарасов думает об этом. С потерей больших средств я с него спрошу.
Вот оно! Я ещё не дома, а уже в работе. Приятно, засиделся я во всех смыслах этой фразы.
Ехать в новой карете было удобно. И дело не только в комфорте, а в том, что мой выезд привлекал всеобщее внимание, и даже останавливались некоторые встречные кареты, оттуда высовывались порой и симпатичные женские мордашки и провожали взглядом необычный мой выезд, кажущийся баснословно дорогим, ибо строгие обводы были покрашены золотой краской. Это как… В советском союзе, скажем в 1970-е годы, проезжал по городу мерседес, и все смотрели вслед невиданному автомобилю. Но тогда многие знали, что это Владимир Семёнович Высоцкий едет, его мерседес в Москве опознавали многие. А тут кто внутри кареты? А ещё на ахалкетинцах следуют три всадника, без мундиров, но явных воинов. Не иначе, кто-то из самых знатных.
— Никифор, у нас что, приём? — сказал я, реагируя на множество карет у моего питерского дома.
— Никак нет, ваше превосходительство, сие посыльные от разных господ, — сказал слуга, несколько замявшись. — О вашем… высвобождении знали многия, вот и присылали своих нарочных с посланиями.
Шесть выездов у дома — это на два больше, чем было, когда Никифор отправился за мной к Петропавловской крепости. И по этому факту можно сказать, что моё освобождение оказалось несколько публичным явлением. Хотя, чего тут выгадывать, я как-никак пиит, да и учёный не из последних. Пусть я не имею ещё такой славы, как Пушкин, но осмелюсь с ним сравнить свою ситуацию. Взяли бы Александра Сергеевича под стражу по делу декабристов, а после освободили, так весь Петербург знал бы о том через полчаса.
— Ваше превосходительство, всё же не желаете переодеться? — спросил Никифор.
Я не желал. Дело в том, что перед выходом из крепости меня, вновь же за отдельную плату, побрил и постриг вызванный прямо в казематы цирюльник. Там же я оделся во всё новое, что было доставлено в камеру ранее. Ну, а то, что от меня будет пахнуть тюрьмой, не особо интересует. Мне этот запах привычнее. Но выходить из кареты сразу не стал. Сперва Никифор сбегал к дому и уточнил, кто меня ожидает.
— Пошли! — решительно сказал я и вышел из кареты, когда узнал имена гостей.
Нельзя было заставлять ждать Андрея Ивановича Вяземского, по сути, главного виновника моего спасения. По крайней мере, такое складывалось ощущение из-за обрывочных сведений о том, что именно происходило за стенами Петропавловской крепости, когда я там томился.
Войдя в дом, увидев Вяземского, не обращая внимание даже на красотку Катю, поклонился Андрею Ивановичу, причём несколько глубже, чем следовало по этикету.
— Я обязан вам, Ваше Превосходительство, и хочу заверить, что в долгу не останусь, — сказал я Вяземскому.
Андрей Иванович слегка скривился. Было видно, что не особо-то он меня и рад видеть. Предполагаю, что опасается, как бы общение со мной не вышло боком. Но он тут, а это значит… Вот и не понимаю, что именно значит. Да и то, что он оказался единственным деятельным человеком, который стал за меня заступаться, также содержит ряд вопросов.
  
— Мы волновались за вас, Михаил. Уж простите такую вольность обращения строй женщине, — улыбаясь, сказала княгиня Оболенская после того, как Вяземский нас представил.
Женщина явно нарывалась на комплимент, так как кого-кого, а её не назовёшь старухой. Полная тёзка моей Катеньки, Екатерина Андреевна выглядела моложаво, была стройной и даже с минимумом признаков старения. Нарывалась на комплимент, так получите…