"Фантастика 2025-43". Компиляция. Книги 1-33 (СИ)

Когда Бутурлин и его люди въехали на околицу, на колокольне Спасского собора ударил колокол — звонили к вечерне.
— Успеем на службу-то? — неожиданно забеспокоился Петруша Волк. — Хотелось бы помолиться… Да и всех бы сразу нашли — так?
Бутурлин хмыкнул:
— Ежели Алатырь Татарин не в Магомета верует. Такое ведь тоже может быть, ага.
К вечерне успели. Если и опоздали — то самую малость. Оставив воз и лошадей на Торговой площади под присмотром Леньки, Никита Петрович, Петруша и Игнатко, сняв шапки, поклонясь и перекрестив лбы, вошли в просторную церковь, выстроенную из мощных ошкуренных бревен, золотящихся в свете клонившегося к закату солнца.
  
Несмотря на теплый вечер, в соборе вовсе не жарило, не было той духоты, что бывает иногда в избах жарким летним днем. Осанистый, с черной густой бородою, священник, облаченный в лазоревую рясу и стихарь, степенно размахивал кадилом. Вкусно пахло ладаном и еще какими-то благовониями, загадочно поблескивали сияющие в окладах иконы, собравшиеся на вечерню люди благоговейно крестились, шептали молитвы… и вполголоса переговаривались с соседями, обсуждая все местные сплетни. И, чем дальше от амвона стояли — тем громче и беззастенчивей переговаривались.
— А вот Варосонофия-дьякона чтой-то не видать, — перекрестившись, промолвил Бутурлин — не громко, но и не особенно-то и тихо, так, чтобы хорошо расслышали стоявшие рядом прихожане.
Обернулось сразу двое — здоровенный детина в кургузом грязно-зеленом зипуне, явно крашенном настоем крапивы, и благообразный мужичок лет сорока, невысокого росточка, облаченный в длинный суконный кафтан с забранными сборкою рукавами.
— Тебе, мил человек, зачем Варсонофий-то? — тихо поинтересовался мужик.
— Так… — с видимым безразличием Никита Петрович пожал плечами. — Поклон с Тихвина просили передать. Один чернец…
— Поклон, говоришь?
Мужик понизил голос, быстро осмотрелся по сторонам и, наклонясь к самому уху Бутурлина, прошептал:
— Нету Варсонофия-то. Уж второй год, как нету. Свеи его того, вздернули…
— Господи-святы! Вздернули… Да за что ж?
— То-то и оно, что ни за что! Оговорил кто-то.
Второй любопытствующий — детина — поспешно отвернулся, едва только встретился глазами с взглядом Никиты. Отвернулся, как показалось лоцману, с какой-то уж совсем излишней поспешностью, и с деланым безразличием принялся колупать зашитую досками стену, время от времени косо поглядывая на лоцмана. Косо и, как, наверное, полагал сам детинушка — незаметно…
Ага, незаметно! Ну да, как же.
— А Алатыря Татарина где мне сыскать?
— Так дома у себя, — повел плечом мужичок. — Он в Ниене, на верфях, в работниках. Бывает, не всегда к вечерне успевает. Работы там мно-ого. Кораблей строится — у-у-у!
Количество строившихся на ниенских верфях кораблей, к слову сказать — тоже чрезвычайно интересовало воеводу.
— На Новгородской изба его. Отсель недалече.
Отстояв вечерню, прихожане, прикладываясь к руце священника, покидали собор. Вышли наружу и Бутурлин с компанией, направляясь к лошадям и верному Леньке, рыжие вихры которого маячили неподалеку, на Торге.
Народ, коего, казалось, еще недавно было великое множество, прямо на глазах таял, расходясь по домам. Да и что еще делать ближе к ночи? Завтра предстоял новый день — тяжелая работа, дела… Разве что стайки молодежи — этим-то хоть бы что! — потянулись к заводям, к речке.
— Эти, мелкие — за рыбой, — бегло прокомментировал Петруша. — А те — постарше — на беседу, на плесо. Песни до утра петь, байки травить да девок тискать! Хор-рошо.
— Да, дивья, — Бутурлин усмехнулся и, отвязав лошадь от телеги, вскочил в седло.
«Дивья» — это было не русское слово, вепсское. Вепсы — отголосок древнего и могучего племени весь — издавна проживали в тихвинских землях, там, где располагалась усадьба Бутурлина — в Шугозерье и дальше, по Паше и Капше-реке. Вепсы давно крестились и даже заимели собственного особо почитаемого святого — Александра Свирского, хотя многие из них по-прежнему поклонялись по урочищам священным камням, приносили жертвы озерам и рощам. Здешние же, родственные вепсам, племена — ижора — свою старую веру давно забыли, и уже не понять было, кто перед тобой — ижорец, русский или швед.
Люди исчезли — разбрелись по избам, вот только что были — и нет ни души, ни одного человека! Хорошо, Никита Петрович успел подозвать пробегавшего мимо отрока:
— Эй, паря! Алатыря Татарина где изба? Говорят, где-то на Новгородской…
— А вон Новгородская, — остановившись, парнишка показал рукою. — Вон овраг, за ним орешник — видите?
— Ага.
— Там и улица. Алытыря Татарина — третья от начала изба. Тут недалече — с полверсты.
Кивком поблагодарив парня, Бутурлин обернулся к своим:
— Слышали? Едем! Впрочем, погодь… Пистоли зарядите, живо! И сабли да палаши приготовьте.
— А что, Никита Петрович, думаешь, нынче жарковато будет? — ухмыльнулся пират.
— А вот поглядим! Может, и обойдется все… Но наготове будьте, ага.
Узкая — в ширину телеги — дорога, утопающая в желтовато-серой пыли, нырнула в овражек, густо заросший орешником, смородиной и малиной. Сразу сделалось темно и сыро, под копытами лошадей захлюпало. Позади вдруг заскрипел колесами еще один воз, под завязку груженный пахучим свежескошенным сеном, а впереди… Впереди вдруг возникли трое парней с пищалями наперевес! Узнав того самого детину в крашенном крапивой зипуне, Бутурлин недобро прищурился — в принципе, он чего-то подобного и ждал.
— Говорят, вы про Варсонофия выспрашивали? — хмыкнул «крапивный зипун».
На пищалях угрожающе дымились заправленные в курки фитили. И тяжелые литые пули уже были загнаны в ствол, и затравочный порох натрусили на полки. Оставалось только выстрелить, потянуть спусковой крючок… Тут близко все — не промахнешься.
— Ну, спрашивали! — Никита Петрович выхватил из-за пояса пистолет и, целясь «зипуну» в голову, на всякий случай выкрикнул тайное слово. — Говорят, дьякон-то хаживал в Нарву. Что звалась тогда — Везенберг.
— В Ригу он тоже хаживал, — опуская пищаль, удивленно отозвался детина. — И в Ревель, ага.
Нарва-Везенберг — Рига, Ревель — все это были тайные слова, данные воеводой Потемкиным для того, чтобы Бутурлин смог опознать верных людей.
— Гаси фитили, парни! — махнув рукой, громко выкрикнул «крапивный зипун». — Свои.
— Ясно! — отозвались позади.
Из телеги, из копны сена, вдруг выскочили четверо дюжих молодцов, вооруженных саблями и палашами.
— Свои так свои. Нам что делать, Ровинь?
Детинушка почесал затылок:
— Вы идите покуда… А мы… А мы, пожалуй что, Алатыря навестим.
Хмыкнув, он неожиданно подмигнул Бутурлину:
— Коль уж он вам так нужен, а?
Алатырь Татарин — коренастый крепкорукий мужик со светло-русою бородою и густой копною волос, выбивающихся из-под круглой суконной шапки — встретил гостей тревожно. Кивнув детинушке Ровиню, провел Бутурлина и его людей во двор, да, прежде чем запереть ворота, с подозрением осмотрел пустынную улицу, утопавшую в яблоневых садах и вишне. Вишня в здешних сырых местах вызревала плохо, да и яблоки вырастали кислыми — так их не есть выращивали, а для кваса. Кругом стояла тишь, изредка нарушаемая лишь лаем цепных псов да отдаленным эхом кукушки. Порывы долетавшего с Невы ветерка гнали по пыльной дороге тополиный пух, закидывали за ворота, так, что Алатырь, закрывая ворота, чихнул несколько раз подряд.
— Здоровьичка! — вежливо пожелал Петруша Волк.
Хозяин поблагодарил и, цыкнув на выскочившего из дощатой будки пса, пригласил гостей в дом — справную бревенчатую избу, срубленную на каменной высокой подклети. В свинцовых переплетах окон поблескивало стекло — верный признак не то чтобы ярого богатства, скорей — зажиточности. Видать, на верфях платили нехудо.
  
— На доски выменял, — перехватив взгляд Бутурлина, хмуро пояснил Алатырь. — Ну, заходите уже. Говорите, никто вас…