Весь Нил Стивенсон в одном томе. Компиляция (СИ)

Падре смеется. Кто-то протягивает Шафто зажженную сигарету. Тот глубоко затягивается.
— Мы не успеем добраться до интересного, вроде того как я трахнул Глорию и укокошил целую кучу нипов и фрицев. — Шафто мгновение думает, с удовольствием затягиваясь сигаретой. — Но если в предстоящей заварушке мы все погибнем — а я так понимаю, к этому идет, — то одно дело я должен сделать. Лодка вернется в Каламбу?
  
— Мы надеемся, что хозяин сможет переправить через озеро еще женщин и детей.
— Есть у кого-нибудь карандаш и бумага?
Кто-то передает ему огрызок карандаша, но бумаги ни у кого нет. Бобби роется в карманах и находит только пачку презервативов «Я ВЕРНУСЬ». Он распечатывает один, аккуратно расправляет обертку, а резинку бросает в озеро. Потом кладет обертку на ружейный ящик и начинает писать: «Я, Роберт Шафто, в здравом уме и твердой памяти, завещаю все свое мирское достояние, включая военное пособие по утрате родственников, моему внебрачному сыну Дугласу Макартуру Шафто».
Он смотрит на горящий город, думает добавить: «если тот еще жив», но решает, что лучше не каркать, поэтому просто ставит свою подпись. Падре подписывается в качестве свидетеля. Для большей достоверности Шафто снимает личные знаки, вкладывает в завещание и обматывает цепочкой. Все это он передает на корму. Хозяин лодки прячет завещание в карман и бодро обещает, добравшись до Каламбы, переправить бумагу кому следует.
Лодка узкая, но очень длинная, и в нее набились больше десятка партизан. Все они вооружены до зубов; оружие новое, видимо, с американской субмарины. Лодка так просела под весом людей и железа, что волны иногда перехлестывают через планширь. Шафто в темноте шарит по ящикам. Ни хрена не видать, но рука нащупывает детали автомата Томпсона.
— Запчасти к автоматам, — объясняет ему один партизан. — Не рассыпь!
— Запчасти, говоришь, — произносит Шафто через несколько секунд возни и достает из ящика полностью собранный «томми». Красные огоньки сигарет «Я ВЕРНУСЬ» прыгают партизанам в рот — те освобождают руки для легкого всплеска аплодисментов. Кто-то передает Шафто магазин с патронами сорок пятого калибра.
— Знаете, такие патроны изобрели специально, чтобы стрелять вашего брата-филиппинца, — объявляет Бобби.
— Знаем, — отвечает один из партизан.
— Для нипов калибр великоват, — продолжает Шафто, вставляя магазин на место. Партизаны гогочут. Один из них перебирается с кормы, раскачивая лодку. Он очень юный и худой. Парнишка протягивает Бобби руку.
— Дядя Роберт, вы меня помните?
Обращение «дядя Роберт» не самая большая неожиданность на этой войне, бывали и почуднее, и Бобби не выказывает изумления. Он всматривается в мальчишеское лицо, тускло освещенное заревом горящей Манилы.
— Ты — Альтамира, — догадывается Бобби.
Парнишка молодцевато берет под козырек и улыбается.
Шафто вспоминает. Квартира Альтамира три года назад, он под рев сирен вносит по лестнице Глорию, которую только что обрюхатил. Комната полна родственниками. Взвод мальчишек с деревянными мечами и ружьями восторженно смотрит на Бобби. Он отдает им честь и выбегает на улицу.
— Мы все сражались с нипами. — Мальчик мрачнеет и крестится. — Двое погибли.
— Часть из вас были совсем маленькие.
— Самые младшие по-прежнему в Маниле, — говорит мальчик. Они с Шафто молча смотрят через воду на пламя, которое уже встало сплошной стеной.
— В квартире? В Малате?
— Думаю, да. Меня зовут Фидель.
— Мой сын там же?
— Думаю, да. Точно не знаю.
— Мы их разыщем, Фидель.
Кажется, что по меньшей мере пол-Манилы собралось на берегу или в воде и ждет спасительных лодок. Макартур наступает с севера, японские десантные войска — с юга, перешеек между Манильским заливом и озером Бай с двух сторон стиснут воюющими армиями. По обоим берегам идет паническая эвакуация в духе Дюнкерка, но лодок не хватает. Часть беженцев ведет себя цивилизованно, однако многие плывут к лодкам, пытаясь первыми взобраться на борт. Мокрая рука высовывается из воды и хватается за планширь. Шафто бьет по ней прикладом. Пловец срывается в воду и хватается за ушибленную руку. Шафто говорит ему, что он — урод.
Примерно полчаса разные уроды атакуют лодку, пока она курсирует вдоль берега и падре выбирает из толпы женщин с маленькими детьми. Их одну за другой втаскивают в лодку, партизаны один за другим спрыгивают в воду, лодка разворачивается и пропадает во тьме. Шафто и хукбалахап бредут к берегу, таща боеприпасы. Шафто весь обвешан гранатами, они болтаются, как соски у супоросой свиньи. Партизаны шагают медленно и скованно, силясь не рухнуть под весом патронташей, которыми замотались, как мумии. Отряд направляется в город, преодолевая встречный поток беженцев.
Низменная местность на берегу озера — еще не сам город, а предместье, застроенное традиционными хижинами со стенами из ротанговых циновок и с камышовыми крышами. Домики жарко полыхают, отбрасывая красные отблески, которые они видели с лодки. В нескольких милях к северу начинаются каменные здания. Их японцы тоже подожгли, но прочные строения горят спорадически, как изолированные башни огня и дыма.
Шафто и его спутники думали, что высадятся из лодки под огнем и полягут прямо на берегу. Однако они проходят мили полторы, прежде чем видят реального неприятеля.
Шафто рад, что им наконец-то попались настоящие японцы; он нервничал, потому что партизаны, не встречая сопротивления, раздухарились и утратили всякую бдительность. Полдюжины японцев высыпают из магазинчика, который, вероятно, громили — в руках у них бутылки, — и останавливаются на тротуаре, чтобы поджечь здание. Пока они из бутылок со спиртом готовят «коктейль Молотова», Шафто выдергивает чеку, бросает гранату на тротуар, некоторое время смотрит, как она летит, потом ныряет в подворотню. Раздается взрыв, осколки разбивают стекло стоящего рядом автомобиля. Бобби выскакивает на улицу, готовый дать очередь, но в этом уже нет надобности: все японцы корчатся в канаве. Шафто и партизаны ждут, когда другие японцы придут на выручку товарищам… Никто не появляется.
Партизаны ликуют. Шафто в мрачном раздумье стоит посреди улицы, пока падре обходит мертвых и умирающих японцев, совершая над ними последнее помазание. Видимо, дисциплина полностью утрачена. Япошки поняли, что спасения нет. Макартур сметет их, как газонокосилка — попавшийся на пути муравейник. Они превратились в толпу. Шафто легче сражаться с толпой пьяных, деморализованных мародеров, но страшно подумать, что они могут сотворить с мирным населением дальше к северу.
— Мы только на хрен теряем время, — говорит Шафто. — Давайте двигать в Малате, избегая новых стычек.
— Здесь не ты командуешь, — говорит один из партизан, — а я.
— Кто такой? — спрашивает Шафто, щурясь в свете горящей винной лавки.
Это оказывается командир проамериканского отряда, который сидел на корме лодки и до сих пор никак себя не проявил. Шафто нутром чует, что командир из него никудышный.
— Сэр! Есть, сэр! — говорит он и козыряет.
— Я — лейтенант Моралес, и если у тебя есть еще предложения, обращай их ко мне или держи при себе.
— Сэр, есть, сэр! — отвечает Шафто; он не потрудился запомнить фамилию лейтенанта.
Часа два они пробираются на север по узким, дымным улочкам. Встает солнце. Над городом летит маленький самолет. Пьяные, обессиленные японцы открывают по нему редкую стрельбу.
— Это П-51 «Мустанг»! — кричит лейтенант Моралес.
— Это «Пайпер Каб», язви его в душу. — До сих пор Шафто сдерживался, но тут не стерпел. — Артиллерийский корректировщик.
  
— Тогда почему он летит над Манилой? — самодовольно вопрошает Моралес. Примерно тридцать секунд он наслаждается своим торжеством, потом на севере начинает бить артиллерия. От некоторых зданий отлетают куски.
Первая серьезная стычка происходит полчаса спустя. Японцы засели в здании банка на пересечении двух улиц. Лейтенант Моралес составил исключительно сложный план, по которому надо разбиться на группки. Сам он с тремя партизанами перебегает под укрытие большого фонтана в центре площади. Японцы немедленно открывают огонь. Примерно четверть часа Моралес и его люди прячутся за фонтаном, пока американский снаряд, описав идеальную параболу, не попадает точно в мраморную чашу. Это фугас, который не взорвется, пока во что-нибудь не ударит — например, как сейчас, в фонтан. Падре молится над Моралесом и его людьми с безопасного расстояния в сто ярдов. Ближе подходить незачем, поскольку от них все равно ничего не осталось.