Весь Нил Стивенсон в одном томе. Компиляция (СИ)

— Я и не мог бы! — воскликнул Лодогир. В последние мгновения он очень быстро работал челюстями, чтобы проглотить хоть что-нибудь. — Вы, протесисты, всегда поворачиваете дискуссию так, чтобы исключить рациональное обсуждение. Я не могу доказать вашу неправоту точно так же, как не могу доказать небытие Божье!
У Пафлагона были свои бойцовские приёмы: он просто оставил реплику Лодогира без внимания.
  
— Недели две назад, на пленарии, вы и некоторые другие проциане предположили, что чертёж Адрахонесовой теоремы на корабле Геометров — подделка, вставленная в табулу светителя Ороло самим Ороло либо кем-то в Эдхаре. Берёте ли вы назад своё обвинение?
И Пафлагон глянул через плечо на фототипии корабля Геометров, сделанные в поразительно высоком разрешении вчера ночью самым большим оптическим телескопом Арба. На них был явственно виден чертёж. Такие же фототипии висели по стенам мессалона. Ещё стопка лежала на столе.
— Нет ничего дурного в том, чтобы выдвинуть рабочую гипотезу, — возразил Лодогир. — Ясно, что эта конкретная гипотеза оказалась неверной.
— Я думала, он просто скажет: «Да, я беру назад свои обвинения», — заметила Трис в кухне. Я вернулся туда якобы заниматься своими обязанностями, а на самом деле — чтобы ещё раз порыться в грудах фототипий. Все на конвоксе разглядывали их с утра, но нам пока нисколько не надоело.
— Очень удачно, что гамбит сработал, — задумчиво произнёс Эмман, разглядывая зернистый увеличенный снимок амортизатора.
— Ты про то, что нас не разгвоздили? — спросил Барб. Искренне.
— Нет, что мы получили снимки, — ответил Эмман. — Получили их, сделав что-то умное здесь.
— Ты хочешь сказать, что это удачно политически? — неуверенно спросила Карвалла.
— Да! Да! — воскликнул Эмман. — Конвокс — дорогостоящее мероприятие! Власти довольны, что он дал ощутимые результаты.
— Почему дорогостоящее? — удивилась Трис. — Мы сами выращиваем свою еду.
Эмман наконец оторвал взгляд от снимка. Он смотрел на Трис, пытаясь понять, неужто она и впрямь говорит всерьёз.
Из репродуктора доносился голос фраа Пафлагона:
— …теорема Адрахонеса верна здесь. Она, очевидно, верна в четырёх космосах, из которых прибыли Геометры. Если бы их корабль оказался в космосе, таком же, как наш, но лишённом разумной жизни, была бы она верна там?
— Нет, пока не прибыли бы Геометры и не сказали, что она верна.
В кухне я поспешил вмешаться, пока Эмман не брякнул что-нибудь такое, за что ему придётся просить извинений.
— Наверняка таким, как Эмман и Игнета Фораль, дорого за ним следить, — заметил я.
— И это тоже, — сказал Эмман, — но дело в другом: матический мир тратит огромные силы. Тысячи инаков трудятся день и ночь. Миряне не любят, когда усилия расходуются впустую. Особенно миряне, что-нибудь смыслящие в менеджменте.
Менеджмент — флукское слово. На лицах остальных сервентов отразилось недоумение. Я перевёл:
— Из-за того, что бонзы знают, как работает чизбургный ларёк, они думают, будто знают, как должен работать конвокс. Они нервничают, когда много людей трудятся, не давая ощутимого результата.
— А, ясно, — неуверенно проговорила Трис.
— Очень смешно, — бросила Карвалла и вернулась к работе.
Эмман закатил глаза.
— Конечно, я не теор, — говорила в репродукторе Игнета Фораль, — но чем больше я вас слушаю, фраа Лодогир, тем хуже понимаю вашу позицию. Три — простое число. Оно простое сейчас, было простым вчера. Миллиард лет назад, до того как появился первый мозг, способный о нём думать, оно было простым. Если завтра ни одного мозга не останется, оно всё равно будет простым. Очевидно, его простота ни в чём не связана с нашим мозгом.
— Она во всём связана с нашим мозгом, — настаивал Лодогир, — поскольку мы даём определение простому числу!
— Всякий теор, занимавшийся этими вопросами, рано или поздно приходит к выводу, что кнооны существуют независимо от происходящего в конкретный момент в человеческом мозге, — сказал Пафлагон. — Для этого достаточно применить весы светителя Гардана. Как проще всего объяснить факт, что люди, работавшие независимо в разные эпохи, в разных субдисциплинах, даже в разных космосах, вновь и вновь получали одни и те же результаты? Результаты, не противоречащие друг другу, хотя и доказанные разными способами. Результаты, часть которых можно развернуть в теории, идеально описывающие поведение материального мира. Самый простой ответ — что кнооны действительно существуют и находятся вне нашей причинно-следственной области.
Зазвенел Арсибальтов колокольчик. Я тоже решил пойти в мессалон. Мы с Арсибальтом сняли со стены большое изображение икосаэдра, пришпиленное к ковру за спиной у фраа Пафлагона. Карвалла и Трис подошли и помогли нам убрать ковёр, за которым оказалась грифельная стена. Тут же стояла корзина с мелом. Диалог переключился на обсуждение сложного протесизма. Арсибальту пришлось чертить схемы вроде тех, которые фраа Крискан рисовал на земле по пути к Блаеву холму, когда объяснял мне и Лио «товарный состав», «расстрельный взвод», «фитиль» и так далее. Игнете Фораль это было, разумеется, давно знакомо, но для некоторых оказалось новым. В частности, Ж’вэрн задал несколько вопросов. Эмман, вопреки обыкновению, понимал меньше своей препты, так что пока мы украшали сладкое, я вставлял короткие пояснения всякий раз, как его глаза начинали стекленеть.
Я вернулся в мессалон, когда Пафлагон заканчивал объяснять «фитиль»:
— Самый общий случай ациклического орграфа. Здесь нет различия между так называемыми теорическими мирами и обитаемыми: Арбом, Кватором и остальными. Впервые у нас появились стрелки, ведущие от Арбской причинно-следственной области к другим обитаемым мирам.
— Хотите ли вы предположить, — спросил фраа Лодогир, словно не до конца веря своим ушам, — что Арб может быть Гилеиным теорическим миром для какого-то другого населённого людьми мира?
— Для любого числа таких миров, — сказал Пафлагон, — которые, в свою очередь, служат гэтээмами для следующих.
— Но как можно проверить такую гипотезу? — вопросил Лодогир.
— Никак, — сказал фраа Джад. Это были его первые слова за весь вечер. — Если эти миры не придут к нам.
Лодогир звучно расхохотался.
— Фраа Джад. Мои аплодисменты! Чем был бы наш мессал без ваших блистательных острот? Я не согласен ни с одним словом, прозвучавшим из ваших уст, но вы, безусловно, создаёте атмосферу крайне занимательной — по причине своей непредсказуемости — застольной беседы!
Начало его реплики я слышал в мессалоне, конец — из репродуктора в кухне, куда ушёл со стопкой пустых тарелок. Эмман стоял у тумбы, на которой мы разложили фототипии, и что-то набирал на жужуле. Он поднял голову, только когда из репродуктора донёсся голос Игнеты Фораль:
— Материал интересный, объяснение превосходное, но я в полной растерянности. Вчера мне рассказали одну историю о том, как следует понимать множественность миров. И она была связана с Гемновым пространством и мировыми путями.
— А я полдня растолковывал её сперва одним бюрократам, потом другим, — посетовал Эмман, театрально зевая. — И теперь нате!
— Теперь, — говорила Игнета Фораль, — мы слышим совершенно другой рассказ о них же, никак не связанный с первым. Я невольно задаюсь вопросом, не принесёт ли завтрашний мессал третью историю, а послезавтрашний — четвёртую.
Разговор на какое-то время сделался малоинтересным. Сервенты ринулись убирать со стола. Арсибальт вразвалку вошёл на кухню и занялся бочонком.
— Мне надо подкрепить силы, — объявил он, — потому что я обречён до конца вечера рисовать световые пузыри.
  
— Что такое световой пузырь? — тихо спросил меня Эмман.
— Схема, позволяющая объяснить, как информация — причинно-следственные отношения — распространяется в пространстве и времени.
— Во времени, которого нет? — дежурно пошутил Эмман.
— Ага. Но ты не волнуйся. Пространства тоже нет, — сказал я. Эмман посмотрел на меня пристально и решил, что я всё-таки его подкалываю.