Весь Нил Стивенсон в одном томе. Компиляция (СИ)
— Любой пен может встать ночью на лугу, увидеть одни спутники на полярных орбитах, другие на экваториальных, и понять, что это разные орбиты! — обиженно проговорил Барб. — А когда смотришь на иксы, игреки и зеты, то знаешь что?
— Что?
— Видишь просто кучу иксов, игреков и зетов, по которым совсем не ясно, что одни орбиты полярные, другие экваториальные, хотя любой тупой пен видит это, глядя на небо!
— Хуже того, — заметил я. — Глядя на иксы, игреки и зеты, ты даже не поймёшь, что это орбиты.
— В смысле?
— Орбита — траектория стационарная, стабильная, — сказал я. — Спутник, конечно, всё время движется, но всё время одинаково. И вот эту стабильность иксы, игреки и зеты никак не показывают.
— Да! Как будто, изучая теорику, мы только тупеем! — Барб возбуждённо рассмеялся и театрально глянул через плечо, словно мы затеваем какую-то шалость.
— Ильма заставляет тебя работать самым мерзким способом, в лесперовых координатах, чтобы, когда она начнёт объяснять, как всё делается на самом деле, это показалось тебе более лёгким.
Барб онемел от изумления. Я продолжал:
— Как бить себя по голове молотком: перестанешь — и сразу получшает.
Шутка была с во-о-от такой бородой, но Барб слышал её впервые. Он так развеселился, что пришёл в сильное возбуждение и должен был несколько раз пробежать по кухне, чтобы выпустить лишнюю энергию. Несколько недель назад я бы испугался и стал его успокаивать. Теперь я привык и знал, что, если усадить его силой, будет только хуже.
— А что правильно?
— Параметры орбиты, — сказал я. — Шесть чисел, дающие тебе всё, что надо знать о движении спутника.
— У меня уже есть эти шесть чисел, — ответил он.
— И какие же они? — спросил я, чтобы его проверить.
— Лесперовы координаты спутника: х, y и z. Это три. И скорость вдоль каждой из осей. Ещё три. Всего шесть.
— Ты сам сказал, что смотришь на шесть чисел и не можешь представить орбиту зрительно. Я объясняю, что с помощью теорики их можно превратить в другие шесть чисел, параметры орбиты, с которыми работать куда проще, и с первого взгляда понятно, проходит орбита над полюсами или над экватором.
— А почему прасуура Ильма сразу мне так не сказала?
Я не мог ответить «потому что ты чересчур быстро учишься», однако если бы я начал юлить, Барб бы меня раскусил и уплощил.
И тут меня снизарило: не только Ильмино, но и моё дело учить фидов нужным вещам в нужное время.
— Ты уже готов перейти из лесперовых координат в другие пространства — те, в которых работают настоящие, взрослые теоры, — объявил я.
— Вроде параллельных измерений? — спросил Барб. Очевидно, он смотрел те же спили, что и я до прихода сюда.
— Нет. Я не о физических пространствах, которые можно измерить линейкой и в которых можно перемещаться. Это абстрактные теорические пространства, они подчиняются совсем другим законам, называемым принципами действия. Космографы предпочитают шестимерное пространство: по одному измерению для каждого параметра орбиты. Но это специальный инструмент, он используется только в одной дисциплине. Более общий инструмент разработал в начале эпохи Праксиса светитель Гемн…
И я дал Барбу кальк про Гемновы, или конфигурационные пространства, которые Гемн изобрёл, когда, как и Барб, устал от иксов, игреков и зетов.
Остолетиться (бран., жарг.). Потерять рассудок, стать невменяемым, безвозвратно свернуть с пути теорики. Выражение восходит к Третьему столетнему аперту, когда ворота нескольких центенарских матиков открылись и пришедшие обнаружили неожиданные результаты. Например, в конценте св. Рамбальфа — тела его обитателей, покончивших с собой всего несколькими секундами ранее. В конценте св. Террамора — ничего, даже человеческих останков. В конценте св. Бьяндина — неведомую прежде религиозную секту матарритов (существующую по сей день). В конценте св. Лecпepa — неизвестный науке вид обитающих на деревьях высших приматов, и никаких следов человека. В конценте св. Фендры — примитивный ядерный реактор в системе катакомб. Эти и другие неприятные случаи привели к созданию инквизиции и учреждению системы иерархов в её нынешней форме, включая инспекторов, которые имеют право проверять матики и принимать к ним меры дисциплинарного характера.
Ближе к вечеру я нагнал фраа Ороло, когда тот шёл из калькория. Мы постояли около личных ячеек со страницами и поболтали. Я знал, что бессмысленно спрашивать, к чему он нас подводил странным разговором про дневную космографию. Коли уж Ороло взялся учить нас таким методом, ответа из него не вытянуть. В любом случае меня больше волновало то, что он сказал раньше.
— Послушай, ты ведь не собираешься уходить?
Он улыбнулся и поднял брови, но ничего не сказал.
— Я всегда волновался, что ты уйдёшь в лабиринт и станешь столетником. Мне бы и этого не хотелось. А теперь мне кажется, что ты намерен податься в дикари, как Эстемард.
У Ороло были свои взгляды на то, что такое ответ на вопрос.
Он сказал:
— Что означает твоё высказывание «я волнуюсь»?
Я вздохнул.
— Опиши волнение, — продолжал он.
— Что?!
— Представь, что я никогда не волновался. Я заинтригован и растерян. Объясни мне, как волнуются.
— Ну… наверное, первый шаг — представить последовательность событий, которые могут произойти в будущем.
— Я постоянно это делаю и не волнуюсь.
— Последовательность событий с нехорошим исходом.
— Так ты волнуешься, что над концентом пролетит розовый дракон и пукнет нервно-паралитическим газом?
— Нет. — Я нервно хихикнул.
— Не понимаю, — с каменной физиономией проговорил Ороло. — Это последовательность событий с нехорошим исходом.
— Но это же чушь! Не бывает розовых драконов, пукающих нервно-паралитическим газом!
— Ладно, — сказал Ороло. — Не розовый. Синий.
Мимо проходил Джезри. Увидев, что мы с Ороло в диалоге, он подошёл, но не слишком близко, и встал в позе зрителя: руки под стлой, голова опущена, глаза не смотрят в лицо ни мне, ни Ороло.
— Дело не в цвете, — возмутился я. — Не бывает драконов, которые пукают нервно-паралитическим газом.
— Откуда ты знаешь?
— Никто такого не видел.
— Но никто не видел, чтобы я уходил из концента — и всё-таки ты из-за этого волнуешься.
— Ладно. Поправка: сама идея такого дракона несуразна. Нет эволюционных прецедентов. Вероятно, нет способов метаболизма, при котором в природе может вырабатываться нервно-паралитический газ. Такие крупные животные не могут летать, потому что с увеличением размеров масса растёт быстрее, чем сила мышц. И так далее.
— Хм. Доводы из биологии, химии, теорики. Значит ли это, что пены, не сведущие в подобных вопросах, постоянно волнуются из-за розовых драконов, пукающих нервно-паралитическим газом?
— Наверное, их можно убедить, чтобы заволновались. Хотя нет, есть… есть своего рода фильтр, который отсеивает… — Я на мгновение задумался, потом посмотрел на Джезри, приглашая его вступить в разговор. Тот поколебался, потом вынул руки из-под стлы и шагнул к нам.
— Если волноваться из-за розовых, — заметил он, — то не меньшую озабоченность должны внушать синие, зелёные, чёрные, пятнистые и полосатые. И не только нервногазопукающие, но бомбокакающие и огнерыгающие.
— И не только драконы, но и змеи, исполинские черепахи, ящерицы, — добавил я.
— И не только материальные существа, но и боги, духи и так далее, — подхватил Джезри. — Как только вы допустили существование розовых нервногазопукающих драконов, вы должны допустить и все остальные возможности.
— Так почему бы не волноваться из-за них всех? — спросил фраа Ороло.
— А я так и волнуюсь! — объявил Арсибальт. Он увидел, что мы разговариваем, и подошёл выяснить, в чём дело.
— Фраа Эразмас, — обратился ко мне Ороло. — Минуту назад ты утверждал, что можешь убедить пенов волноваться из-за розовых нервногазопукающих драконов. Как бы ты это сделал?