Весь Нил Стивенсон в одном томе. Компиляция (СИ)

Вскочив, я ветром дунул за Дольмечером. Все шло к тому, что он вот-вот сделает свой шаг, но уже на опушке он опять спрятался за дерево. Если он повернется сейчас, мне хана, потому что я совершенно забыл про осторожность и просто несся по открытому пространству в тридцати футах за ним.
Он обернулся. Я застыл. Он меня увидел.
И сделал в точности то, чего я ожидал: сунул руку себе под мышку, выхватил пистолет, сжал его обеими руками и прицелился, так что дуло застило мне весь свет. Я бросился на землю. Но тело — не баскетбольный мячик, его не так-то просто уронить. Лучшее, что можно сделать, — упасть: поджать ноги и ждать, когда земное притяжение вдавит тебя в листья со скоростью тридцати двух футов в секунду. Когда падаешь с моста, кажется, что это очень быстро. Но когда пытаешься избежать пули, никакого проку.
  
По счастью, в этот момент между ребер у Дольмечера засела стрела. Он поморщился, будто его пнули, но явно не понял, что произошло. Он просто повернулся, задевая оперением за березы, а после спокойно и решительно вышел на поляну, унося с собой свое знание об опасной бактерии, хранящееся где-то в его большой, ничем не защищенной черепушке.
Тип в плаще, оставивший свой пост, когда Бун пробился к трибуне, возвращался. Дольмечер вырубил его тазером, расплавив нервную систему и оставив тихонько биться в судорогах на земле. Даже с шага не сбился. У самой опушки стояли раскладные стулья для зрителей, и сейчас он залез на один из них.
— Это из области научной фантастики, — говорил Плеши. — Выпустить трансгенную бактерию в окружающую среду… да это же… это же противозаконно!
Обзор мне закрыл Джим Грандфазер, заступив передо мной, чтобы прицелиться в Дольмечера. Стрела попала в левую почку Дольмечера, как раз когда он спускал курок.
На экране телевизора зрелище вышло почти невероятное. Плеши стоит на трибуне с видом сумчатой крысы, забредшей на шоссе. Глаза у него широко открыты, очочки сверкают в софитах телекамер, сквозь пудру на лбу проступает пот. Бун в шести футах от него непоколебим как скала: говорит невозмутимо тихо и ровно, точно учитель в младших классах с непослушным ребенком. Они спорят из-за трансгенной бактерии. Но на заднем плане суматоха, и внезапно, пьяно качнувшись, камера отворачивается от них. Все происходит в тот момент, когда Плеши произносит: «Это же… противозаконно!» Картинка расплывается и на пару секунд сереет, поскольку приходится брать другой план, но электроника в камере быстро подстраивается, и… Бледный, исполненный праведного гнева Дольмечер стоит на складном стуле и целится в Плеши так же спокойно, как минутой раньше целился в меня.
Говорят, в последних кадрах даже заметно, как вылетает стрела. Но если вы смотрели репортаж, в котором использована съемка с другой камеры, той, которая снимала трибуну, то видели, как Плеши глядит куда-то поверх голов (Дольмечера он даже не заметил) и как взгляд Буна, на мгновение растерявшегося, быстро отыскивает человека с оружием. И на его лице в буквальном смысле читается работа мысли. Это поразительно: видно, как он взвешивает ситуацию. А после он делает шаг вперед и дергает Плеши вниз. Плеши валится как жестяной утенок в тире, а Бун — почти победно — рывком поднимает руки. И как раз тогда, когда он поворачивается к Дольмечеру, его лицо исчезает, сменяясь размазанной кляксой красного. Красные брызги повсюду: на записках Плеши, на его дурацкой плиссированной манишке и на объективе камеры.
Перебивка планов, и мы видим, как Дольмечер (из спины и бока у него торчат стрелы) сдается, как к нему слетаются спецагенты в плащах, как он исчезает за их спинами. А после возврат на трибуну, и мы видим, как Бун, спотыкаясь, бредет, зажимая руками голову, как на лицах зрителей проступает шок (так всегда бывает на пленке, где заснято покушение): брови сдвигаются и ползут вверх, руки поднимаются от боков, рот растягивается в «О», но тело словно окаменело и не реагирует. Бун мечется, потеряв контроль над собой. Потом вдруг трясет головой и наклоняется к копу, подскочившему на помощь, и просит у него носовой платок. Ему в лицо попал мягкий шарик с красной краской, которая теперь ест глаза.
  
Глава 30
 
Мы с Джимом развернулись и дали деру. Сперва мы бежали в паническом ужасе, а когда сообразили, что за нами не гонятся, начали подпрыгивать и улюлюкать, хохотать, как помешанные, — точь-в-точь старшеклассники, только что забросавшие тухлыми яйцами дом директора школы. Я пока даже не думал о том, что остаток жизни Дольмечер проведет в психушке, где нам до него не добраться.
Под конец мы, постанывая, едва бежали. У начала пешего маршрута нас ждал Бун. С вертолетом.
Это был вертолет бригады новостей одной из бостонских станций. Бун согласился дать эксклюзивное интервью в обмен на то, что нас подбросят в Бостон.
— С меня хватит, — сказал Джим Грандфазер. — Завязываю с вашей ерундой.
Подойдя к пикапу, он тяжело привалился к нему, стараясь отдышаться. Я делал то же, уперев руки в присогнутые колени.
— Знаешь, секунд десять я был уверен, что ты спас мне жизнь.
— И я тоже.
— Давай считать, что ты ее спас.
— А пошел ты.
— У меня к тебе вопрос. Будь у тебя стрела, настоящая стрела для дичи, ты бы выстрелил?
Выпрямившись, Джим дернул плечом. Одна пола широкого плаща съехала, открывая колчан. Все рыболовные стрелы были использованы. Остались лишь три с широкими, острыми как бритва наконечниками.
— Нет, — ответил он. — Слишком опасно.
Я рассмеялся, решив, что он пошутил, но нет.
— Ты ведь натягивал мой лук. Если бы я пустил одну из этих, она прошила бы Дольмечера насквозь и убила бы еще пару человек.
— Хорошо, что до этого не дошло.
— Ага. Учитывая, что он стрелял пустышками, я чувствовал бы себя круглым идиотом.
Мы с Джимом обнялись (обычно я такого с мужчинами не делаю), потом из вертолета вылез Бун, и они пожали друг другу руки. Джим сел в пикап и уехал, а пилот запустил моторы, поэтому у нас с Буном появилась минутка поговорить так, чтобы за шумом винтов нас никто не услышал.
— Как ты узнал? — спросил я. — И когда понял?
С мгновение Бун смотрел на меня разинув рот, потом рассмеялся.
— Черт, не думал же ты, что я заслоню Плеши от пули, а?
Мы оба рассмеялись, но я не мог бы сказать наверняка. Я сомневался, что он так быстро успел распознать оружие Дольмечера.
— Мне всегда хотелось быть агентом спецслужб, — признался Бун. — Потому что лишь он один на свете может сбить с ног президента, а ему только спасибо скажут.
Мы забрались в вертолет, и Бун стал давать пространное, состоявшее из односложных «э-э…», «ага» и «черт…» интервью о том, как жизнь ближнего показалась ему важнее собственной. Он выдал себя за бостонского гринписовца по имени Даниэль Винчестер. Я улучил возможность подремать. Я надеялся, мы пролетим над яхт-клубом, так как мне хотелось посмотреть на наш причал, узнать, спустил ли Вес на воду запасной «Зодиак». Если да, то я, вероятно, скоро снова буду в деле. Мне повезло: нас подбросили до самого аэропорта.
По синей ветке трамвая мы добрались до «Аквариума». В яхт-клубе меня слишком быстро узнали бы, поэтому я отправил Буна на разведку, а сам послонялся вокруг «Макдоналдса». Купил себе молочный коктейль с подслащенными крошками, какие выплевывают их автоматы. Может, он послужит буфером токсичным отходам у меня в организме?
Бун вернулся, улыбаясь до ушей. «Зодиак»-то был на месте, но мотор — в жалкие десять лошадиных сил, да и то в нем отсутствовали кое-какие стратегические детали. Поэтому перво-наперво мы подготовились. Со склада на одной из пристаней мы купили шланг для подачи топлива, свечи зажигания и другие важные мелочи, какие Вес мог снять, чтобы обездвижить «Зодиак». Бун помахал своей стопкой кредитных карточек. Потом по зеленой ветке мы поехали на Кенмор-сквер, а там пересели на автобус до Уотертауна. Оттуда было всего две мили пешком до дома Кельвина. К тому времени мои джинсы почти стояли от засохшей грязи, и в какой-то момент мне пришлось спуститься в чахлые кусты и наскоро опустошить кишечник на битое стекло. За этим занятием я проверил содержимое бумажника и сообразил, что все мои кредитные карточки принадлежат мертвецу. Мое преображение в отщепенца почти завершилось. Неделю в Нью-Гэмпшире меня кормил Джим, но теперь я вернулся в Бостон, и за душой у меня ничего, кроме сильнейшей диареи.