"Фантастика 2025 -72". Компиляция. Книги 1-16 (СИ)

— Альма, — сказал Клейн, обращаясь к женщине, — через час организуй журналистов для пресс-подхода, обеспечь удобную локацию, чтобы телевизионщики и фоторепортеры могли отработать максимально качественно. 
Женщина уточнила:
— Какой из подготовленных пресс-релизов спускать?
— О подписании соглашения по крупномасштабному инвестированию медицинского кластера и дополнительному финансированию исследовательских лабораторий.
  
Женщина чуть скосила глаза, чтобы увидеть электронный циферблат в очках-визоре:
— В тринадцать пятнадцать соберу всех в конференц-зале на первом этаже. Обозначить, что основной акцент в вопросах нужно делать на размер инвестиций и участие силовых служб Ховерсов в обеспечении безопасности совместных проектов?
Клейн кивнул, а стоящий рядом Нейт сказал ровно:
— Обозначьте дополнительно, что следить за исполнением взаимных обязательств будет первый заместитель руководителя контрразведки по мегаплексу восемнадцать.
Альма вопросительно посмотрела на босса, и тот кивнул.
* * *
Самое страшное одиночество — это когда не с кем разделить даже тот мизер свободного времени, который у тебя есть. Когда тебе сорок три, твой ребенок вырос и живет далеко, твой муж уже десять с лишним лет, как умер, а ты возвращаешься с работы в маленькую комнатку производственного общежития, где тебя никто не ждет. И жалеешь, жалеешь, что вернулась. Просто потому, что на работе есть хоть какие-то люди. А дома — лишь четыре стены, скудная, давно не менявшаяся меблировка и… тишина. Тишина, которую нечем заполнить, кроме как бормотанием старенького телевизора. 
Когда-то давно у Памелы Додсон была семья. Долго — целых десять лет. Самых трудных и счастливых лет в ее жизни. 
Она вышла замуж сразу после окончания швейного колледжа. Дэвиду было двадцать, ей — восемнадцать. По семейному распределению их направили работать на соседние предприятия, дали комнату в общежитии. Общежитие располагалось примерно посередине между заводом и швейной фабрикой — чуть ли не час пешком и туда, и туда, зато стоило совсем недорого. В итоге денег хватало не только на еду, но даже на мелкие приобретения — телевизор, подержанную мебель, а изредка — на романтические вечера с дешевым синтетическим вином и свечами. 
Вполне закономерным итогом этих вечеров стала беременность, которую Пэм на зависть многим отходила легко — без токсикозов и осложнений. Это позволило ей спокойно работать до самых родов, да еще и не тратиться на визиты к доктору. Они с мужем здорово экономили, накопили денег на трехмесячный неоплачиваемый послеродовый отпуск и кое-какие вещи для ребенка. Боялись, как бы не родился с патологиями — их медицинская страховка была настолько скудной, что не позволяла уйти на больничный даже с простудой. 
К счастью, Рекс появился на свет крепким и спокойным — ел, спал, почти не плакал. Потом, конечно, Пэм пришлось снова выйти на работу и подгадать очередность смен с Дэвидом так, чтобы кто-то из них двоих постоянно был с ребенком. Работали двенадцать часов через двенадцать. Спали от силы часа четыре в сутки, почти не виделись. Дэвид вымотался, похудел, стал как щепка. Кое-как продержались до трехлетия сына, а там уже отдали его в детскую группу при производстве. Это тоже обходилось недешево, но все равно стало легче. Зато теперь у них троих были семейные вечера! Такое счастливое время… Самое счастливое в ее жизни.
Увы, накануне десятилетия сына Дэвид заболел. В медпункте им объяснили, что случай не страховой, и Пэм сразу влезла в кредит, который едва ли могла выплатить. Доктора, осмотры, лекарства — ничего не помогло. Дэвид сгорел от рака легких за несколько месяцев, а жена осталась одна с десятилетним сыном, долгом банку в несколько сотен кредов и работой швеи-мотористки на фабрике спецодежды. Работой, которая едва-едва позволяла покрывать счета. В ужасе Памела осознала, что им с Рексом грозит голод…
Пэм взяла дополнительные часы на подработку. Это было непросто — всегда находился кто-то, нуждающийся в деньгах, но начальник смены пошел ей навстречу. Четырнадцать-пятнадцать часов на работе ежедневно, двенадцать — швеей, потом — клинером «пока все не уберешь». Памела понимала: долго не продержится, но все же надеялась: вдруг?.. Урывала время, ходила на курсы повышения квалификации, почти не спала и не ела, стала похожа на высохшее дерево, плакала от отчаяния над приходящими счетами.
Конечно, можно было отдать Рекса в интернат, отказавшись от сына и всех прав на него. Многие так и поступали. Да что там, почти все. Тем более что за передачу детей на воспитание корпорации та платила, и платила немало. Хватило бы покрыть почти весь долг. Однако Памела запретила себе о таком даже думать. Продать собственного ребенка. Нет, никогда.
Впрочем, судьбу не обманешь. Всё закончилось через несколько месяцев. Рекс не пришел из школы. А когда мать примчалась туда после работы, социальный педагог сообщила ей, что «ребенок изъят на попечение корпорации по причине неблагоприятной финансовой обстановки в семье». Им даже не дали проститься! Конечно, Пэм сообщили контактную информацию, в конце концов, сына ведь у нее не украли, о нём решили позаботиться…
Остаток ночи Пэм прорыдала — интернат, куда распределили Рекса, находился в десяти часах езды на монорельсе. Памела работала пятнадцать часов ежедневно. Она в своем-то общежитии не каждую ночь ночевала. В итоге у неё не было даже призрачного шанса увидеть сына. Съездить к нему, повидаться и вернуться — истратить сутки. Сутки! Когда от смены до смены — всего несколько часов. И километровые счета, которые следовало погасить до начисления пени.
Мать и сын не виделись два года. Раз в пару месяцев Пэм кое-как наскребала денег на короткие сеансы голосвязи — это всё, что они могли себе позволить. 
Но через два года лишений и отказа себе буквально во всём Памела погасила кредит за лечение мужа и невероятными ухищрениями смогла накопить денег на дорогу, на сутки отпуска и даже на несколько упаковок печенья.
Получив пропуск на выход из своего района и разрешение на проезд на монорельсе, она поехала — измотанная, истосковавшаяся, испуганная женщина, никогда прежде не покидавшая не то что своего сектора — своего рабочего квартала. Пэм едва не заблудилась на вокзале, потом так боялась проехать нужную остановку, что вышла раньше и долго плутала в поисках интерната. А когда нашла, никак не решалась войти — там всё было так строго! Охрана, КПП, высокий забор. И после в комнате для свиданий она ждала сына, до смерти боясь, что её прогонят или скажут, что Рекса нет, что он на занятиях, что не сможет к ней выйти.
Страхи оказались напрасными. Сын появился уже через четверть часа. Такой чужой и непривычный в мешковатой интернатской форме. Похудевший, вытянувшийся, угловатый… Он оказался всего на голову ниже матери. Она плакала, пихала ему в руки печенье, одновременно пытаясь обнять. Памеле казалось, будто ей от сердца отрывают куски и заталкивают в горло — боль в груди была адская, а воздух застревал в гортани. Пэм до сих пор с невероятной тоской вспоминала встречу, во время которой она потратила на слезы и объятия больше времени, чем на разговоры. 
Потом всё более или менее вошло в колею, у Памелы появился смысл жизни. Полгода она копила деньги, чтобы взять сутки (иногда даже двое!) отпуска и уехать к сыну. Это были очень счастливые дни…
Но затем Рексу исполнилось восемнадцать, и он внезапно оказался очень похож на отца — тот же взгляд, та же улыбка, то же несгибаемое упрямство. Из интерната он, поразив всех, отправился на военные курсы и уехал ещё дальше. Так далеко, что Пэм, хоть год она копи, не смогла бы туда добраться. Впрочем, она была счастлива надеждой: у сына всё сложится лучше, чем у родителей.
  
Первой весточкой об этих замечательных переменах стал коммуникатор, который однажды принёс курьер. Недорогой, явно купленный с рук аппарат, простенький и пошарпанный, но её! Да ещё с несколькими кредами на счету. Пэм долго осваивала мудрёную технику, сверяясь с приложенной инструкцией, пару раз нажала куда-то не туда и страшно испугалась, думая, что сломала. Потом разобралась. Коммуникатор она хранила дома, спрятав за спинку дивана. Комм был самой ценной вещью Памелы, причем не столько даже потому, что дороже у нее, действительно, ничего не было, сколько потому, что вечерами на этот коммуникатор звонил сын. И Пэм могла с ним разговаривать. Долго! Иногда чуть не четверть часа. Как она была счастлива! Казалось, счастливее стать уже нельзя.