"Фантастика 2025-20. Компиляция. Книги 1-25 (СИ)
— М-м-м… А может, заявиться в штаб интендантской службы под видом майора Вилли Фогеля?
— Ефим Николаевич, к чему ненужный риск? Я на правах старшего по званию и ответственного за вашу доставку в Москву запрещаю заниматься самодеятельностью. И так уже много чего натворили.
— Много, говорите? А кто нас затащил всех на хутор, заставив поверить в благие намерения этого Опанаса? А кто смотрел на интенданта так, будто готов вцепиться зубами в его глотку, после чего он потребовал аусвайс? Вы же кадровый разведчик, а ведёте себя, прошу прощения, словно дилетант-первогодок! И после этого вы ещё меня обвиняете в самодеятельности!
На лице майора заходили желваки. Ясно, трудно вот так принять о себе всю правду-матку, но он — я видел это по его глазам — понимал, что в корне-то я прав. А потому проглотил мои обвинения и довольно сдержанно заметил:
— Однако всё вами сказанное не отменяет того, что моё и ваше задание остаётся прежним.
— Ладно, Василий Карпович, чёрт с вами, гоним к фронту. Но в первой же деревне ищем тёплую воду.
Первая попавшаяся деревенька называлась Татаринцы. При нашем появлении народ либо старался исчезнуть, либо уважительно кланялся. Мы выбрали хату в центре деревушки с приличным палисадником и звуками домашней скотины на заднем дворе.
— Ласкаво просимо, Панове! — Непрерывно кланяясь, открывший нам дверь немолодой мужик сделал приглашающий жест. — Чим можу вам служити? Чим зобов’язаний такої радості?
— Ви давать нам горячий вода, ми есть бриться.
И я показал жестом, будто бреюсь. Через двадцать минут передо мной стоял тазик, в котором парилась вода. Я зачерпнул из него в металлический стаканчик, где навёл пену, вставил свежее лезвие и с наслаждением принялся соскребать двухдневную щетину. Когда физиономия приобрела гладкость, ополоснул лицо тёплой водой из тазика и позвал Медынцева:
— Dietrich, komm, du bist dran.
Ну а что ж, не на русском же его звать, раз уж мы изображаем немцев. Пока мой «денщик» приводил себя в порядок, я поинтересовался у хозяина дома:
— Куры, яйки, млеко?
— А як же, панове! Хоч і голодний час, але для панів німців завжди знайдеться.
Гримасу крестьянина, понятно, трудно было назвать радостной, когда спустя полчаса он собирал нам корзинку, в которую улеглись жареная курица, десяток варёных яиц, половина каравая хлеба, перья зелёного лука, пара больших помидорин, бутыль утреннего молока и спичечный коробок с солью. Но в его ситуации выбирать не приходилось. Надеюсь, мышьяка он нам туда не подсыпал.
— Говорить мне, почему не в Красный армия? — решил я напоследок докопаться до несчастного сельчанина, ткнув его в грудь указательным пальцем.
— Так я ж… це… плоскостопість у мене, панове німці. Та й не люблю я більшовиків. Я за вас, за німців. — Бедолага аж побелел весь, того и гляди в обморок грохнется.
— Это карашо, немец есть гут! — покровительственно похлопал я его по щеке и обернулся к майору: — Dietrich, gehen wir.
Покидая деревню, я буквально чувствовал устремлённые нам в спину взгляды, молясь, чтобы не раздался выстрел. Кто их знает, местных, рады они немцам или ненавидят их. Не все же, как Опанас, привечают фашистов.
— Ловко вы с ним, как настоящий немец, — наконец нарушил молчание Медынцев. — Я бы так не смог.
— Мастерство не пропьёшь, — неопределённо хмыкнул я.
Через десяток километров майор остановил машину, чтобы залить в бак бензин из канистры. Заодно устроили и перекус, уговорив на двоих по паре яиц, полкурицы, несколько перьев лука, по куску хлеба и бутыль молока. С молоком решили разобраться сразу, чтобы не прокисло.
— А что, нормальный вариант, будем заезжать в деревни, требовать еду и ночлег, — впервые за долгое время улыбнулся Медынцев. — Так до линии фронта и дотянем.
— Не стыдно отнимать еду у населения? — поддел я его.
— Ну, тут такое население… Сами видели, как перед немцами стелются.
— А тогда на хуторе были другого мнения.
— Да хватит уже, Ефим Николаевич. Кто старое помянет…
— Тому глаз вон, — закончил я за него, тоже улыбнувшись. — Ладно, трогаемся.
Глава 8
Переночевать мы решили в небольшом городке Изяслав, куда въехали ближе к вечеру, напоминая сами себе участников автопробега во главе с «Антилопой-Гну». И уже на въезде встретили вытянувшего руку в нацистском приветствии полицая. М-да, а им, оказывается, даже форму специальную выдают, а не просто повязку на рукав. Ремни с орластыми пряжками, тот же орёл на маленькой кокарде, пилотка, погончики… Устроив небольшой допрос с коверканьем русских слов, выяснили, что мордатый тип является представителем украинской вспомогательной полиции, а в населённом пункте имеется полицейская управа.
— Управа в центрі, прямо цією вулицею їдьте, як раз до неї виїдете, — махнул рукой полицай.
Почему бы и нет? Пусть местные немецкие прихвостни решают, как лучше разместить и накормить незваных гостей. Пока парковались возле управы, мне Медынцев на немецком из-за присутствия поблизости посторонних сказал, что хорошо бы напоследок эту управу разнести парой гранат. На что я ему так же на языке Гёте заметил, мол, гранат у нас нет, но мысль мне понравилась, надо её обдумать.
Майор остался при машине, я же собрался было твёрдой поступью проследовать в кабинет местного начальника, но тот сам выкатился наружу и тоже вскинул руку с вытянутой ладонью.
— Хайль Гитлер!
— Хайль.
— Гузик, Василий Семёнович, начальник управы, — почти на чистом русском, лишь с лёгким акцентом представился низкорослый небритый тип с противной рожей.
— Я есть рад это слышать. Ми с мой денщик ехать в Ровно, нам нужен спать и есть.
— А, переночевать хотите? Да бога ради! Всё устроим, не волнуйтесь… Маша!
На пороге появилась улыбающаяся, довольно симпатичная женщина средних лет.
— Здравствуйте, господа! — тоже на русском сказала она, неловко кланяясь.
— Маша, вот господа немцы в Ровно едут, им нужно где-то переночевать. Ничего, если они у тебя остановятся?
— Конечно, добро пожаловать! — ещё шире улыбнулась женщина. — А я как раз домой собиралась.
— Айн момент, — притормозил нас ряженый ефрейтор. — Наш машин нужно бензин. Ви есть бензин?
— О-о, не извольте волноваться, сейчас обеспечим.
Через тридцать минут мы переступили порог добротной хаты, в которой обнаружились сидящие под замком забитые на вид девочка лет десяти и мальчуган лет пяти. Мария, непрерывно улыбаясь с таким видом, будто в чём-то виновата, стала накрывать на стол: достала из печи тёплый горшок пшённой каши со шкварками, варёную картошку, выложила хлеб и поставила поллитровую бутыль с чуть мутноватой самогонкой. Молока не было, но в качестве запивки нам выставили жбан чего-то вроде морса. Не ахти какое изобилие, однако на голодный желудок и так сойдёт.
— Где есть ваш муж? — спросил я, разобравшись с тарелкой каши.
Глаза женщины забегали, она прикусила губу и после паузы, глядя в сторону, тихо ответила:
— Забрали его… в Красную армию.
— О, Красный армия! Пехота?
— Он был трактористом в колхозе, в танкисты взяли. Ни одного письма не получила. Не знаю уж, живой ли…
— A la guerre comme à la guerre, — с философским видом прокомментировал я. — И после этого вас взять работать в управа? Как такое возможно?
Она окончательно смешалась, принялась мять стянутый с шеи платок, а в её глазах заблестели слёзы.
— Ну, говорить! — прикрикнул я, сам не ожидавший от себя такой настойчивости.
— Я… Я сплю с начальником управы, — чуть ли не шёпотом выдавила она из себя.
— Он вас насиловать?
— Нет, но… Он сказал, что расскажет немцам… то есть вам, что мой муж в Красной армии, что мой дом сожгут, а меня с детьми отправят на работы в Германию. А так… так хоть кусок хлеба есть, а то померли бы с голоду. Гузик ещё до войны на меня поглядывал, хоть я и замужем уже была. А когда Федю забрали и пришли вы, сказал, что теперь я точно буду его.