"Фантастика 2024 -156". Компиляция. Книги 1-21 (СИ)

— Уж ты мой названый брат, да Илья Муромец! Я служил у короля ведь ляховкицкого, я служил у короля ровно двенадцать лет: еще три года служил ведь я в придверниках, еще три года служил я в предворотниках, еще три года служил я в портомойниках, еще три года служил я в приключннках. И подарил мне король ведь черной шатер, и подарил мне король бочку с зеленым вином, и подарил мне король чарочку позолочену, подарил он мне еще дубовый столб, и в столбу колечко позолочено.
  
«Эх, такой здоровый шкаф, да в портомойниках, — удивилась Алена. — Тут уж точно, похудеешь, да спадешь с лица… Тьфу ты! Заразилась былинным слогом. Пообщаешься с этими богатырями…»
— Так теперь ты, брат, со службы направляешься? Что ж с тобой за горе приключилося? — продолжал расспрашивать Илья.
— В чистом поле я гулял, да охотился. А приехав к шатру, опечалился. Подарил король мне бочку — тридцать три ведра. Тридцать три ведра да зелена вина… — Алена отчетливо услышала, как все три богатыря громко сглотнули. — И вина-то ведь было малость отпито. Малость отпито, да чуть пригублено…
Лицо Микулы Селяниновича словно окаменело. Его пронзила страшная догадка.
— Неужто сперли? — прошептал он чуть слышно.
— Тридцать три раза я обошел шатер. Все высматривал, да все выглядывал. Бочки нет нигде, как растворилася. Знать какой-то злодей, басурманский сын, — заскрежетал Дунай зубами, — умыкнул, да уволок ее полнехоньку!
— Так скочи ты поскорей на коня быстрого! — взвыл Микула Селянинович.
— Да выхватывай скорее саблю острую! — подхватил Добрыня Никитич.
— Уж порвем-то мы в клочья гада гнусного! — завращал глазами Илья Муромец. — Чтоб не смел украсть добра-то богатырского!
— Да я сам бы рад догнать того охальника. Да копьем колоть, да конем топтать! — сжал кулаки Дунай. — Только нету даже и следочка малого. Словно бочечка сквозь землю провалилася. Или словно кто унес ее по небушку.
Лица богатырей помрачнели. Скорбное молчание повисло на целую минуту.
«Как на похоронах» — подумалось Алене.
— А пожалуй, я, братцы, знаю-ведаю, кто бы эдак мог стащить нашу бочечку, — нарушил, наконец, тишину Добрыня.
— Кто?! — хором спросили остальные.
— Да не смотрите вы так, — вздрогнул Добрыня. — Я говорю «мог стащить». Это совсем не то же самое, что «стащил».
— Кто?!!
У Алены мурашки побежали по коже: «Вот так и начинаются войны.»
— Ее мог бы утащить Черномор. Он же летающий. Да и замечен уже он был в воровстве. В позапрошлом году уволок племянницу Владимира Красна Солнышка, Людмилу.
— А ведь верно, — Дунай недобро сощурился. — Сперва по мелочам. Потом девок стал красть. А теперь и до бочек дошел… Ну, Черномор, я тебе припомню!
— Да один ты что ли, Дунаюшко? — вскипел Микула. — Да ить он нам всем в душу плюнул! Да за это мы…
«А не та ли это бочка зелена вина, которую Черномор приносил на богатырскую заставу?» — осенило вдруг Алену. И она хотела поделиться своей догадкой, но, глянув на лицо Добрыни, смолчала.
Добрыня, еще секунду назад кипевший праведным гневом, замер, словно пораженный страшной догадкой. Он рукавом вытер пот со лба и пошел на попятную:
— Да постойте вы, ребятушки! Я ж просто так сказал. Предположительно. Может Черномор и вовсе не при чем?
— Как же! — заворчал Микула. — Сегодня он бочку с вином, а завтра, глядишь, и сошку мою вытащит.
— Да мало ли у нас летающих? — вопросил Добрыня. — Кто видал здесь Черномора этого?
— Нечего впустую разговаривать, — сказал, как отрезал, Илья. — Род спаси нас от суда неправого. Кто да как ту бочку крал, мы не видели. Только если про охальника дознаемся… Будь он хоть Кощей, хоть Змей Горынович — не сносить тогда ему головушки.
  
Глава 4
 
К стольному Киеву они подъехали уже впятером. Город был особенно красив с высоты птичьего полета: выглядел как игрушечный, и в то же время, поражал своими размерами. Он раскинулся за белокаменными стенами на холмах, прямо над полноводной рекой, окруженный заливными лугами, распаханными полями и густой россыпью деревень.
Богатыри остановились у самых белокаменных стен. Мимо, по плотно утоптанной дороге ручейком тянулся людской поток: пешие и конные, с телегами или просто с переметной сумой на плечах. Два стражника в воротах придирчиво оглядывали входящих, с некоторых требуя денег.
— Ежели осталось все по-прежнему, — Микула почесал живот над поясной калитой, — пеших пропускают беспошлинно. А берут с телеги по копеечке. С конного берут да полкопеечки.
Добрыня взглянул на Илью. Ни у того ни у другого кошелей на поясе не было. Глянув на гордо улыбающегося Микулу, Добрыня поморщился и сказал:
— Ой, не гоже ехать добрым молодцам, въезжать в город, как обозникам — воротами. Ну как мы, Илюша, по-старинному, прыгнем через башню наугольную?
— Отчего не прыгнуть, дело доброе, — кивнул Илья. Но тут же нахмурился. — Только князь Владимир изругается.
— Он на то и князь, чтоб гневаться, — возразил Добрыня. — Не за нас боится, дело ясное. За свою он крепость опасается. Только зря, мы к башне не притронемся. Пролетим высоко, как по-старому.
— Верно. Что ж мы, ради княжьей воли-прихоти, бросим все повадки богатырские? — подытожил Илья. Они с Добрыней, развернув коней, поехали к высокому холму, с которого, видимо, и собирались прыгать через самую высокую, угловую башню стены стольного города.
Следом за ними развернул коня и Дунай Иванович. Его конь был нагружен тем имуществом, что осталось после утраты бочки — скатанным в огромный тюк бархатным шатром да деревянным столбом с колечком позолоченным. Позолоченный ковш торчал из седельной сумки, распухшей от набитого в нее, заработанного на долгой службе добра.
«Все свое ношу с собой, — подумалось Алене. — Как же он еще и бочку волок?»
Оглянувшись на Дуная, Илья озабоченно покачал головой.
— Ведь твоя лошадка чай груженая. Что, коли у ней не хватит силушки? Ты ж тогда о башенку размажешься.
Лицо Дуная пошло красными пятнами:
— Коли в том повадка богатырская, прыгну через башню наугольную. Ты мне в том, Ильюша, не указывай! А хоть и размажусь, то моя беда.
— Только князя гневить, да людей пугать, разве ж то повадка богатырская? Дурь одна, да лихость молодецкая, — проворчал Микула. — Коли с вами денег не случилося, я б за вас за всех заплатил за вход. Нешто пожалею две-то денежки?
Но богатыри даже не оглянулись. Добрыня уже погнал коня вскачь и у самой вершины холма, хлестнув его плеткой, взлетел по крутой дуге над башней. Илья что-то еще говорил Дунаю, но тот в ответ лишь мотал головой. Илья раздраженно махнул рукой, развернул коня и погнал его на вершину холма. Взвился по крутой дуге, но прошел чуть пониже Добрыни, едва не коснувшись медного флажка-флюгера на маковке тесовой башенной крыши.
Дунай, взяв особенно длинный разгон, взмыл с вершины холма по еще более пологой дуге. К счастью, конь оказался умнее хозяина, в последний момент свернув в сторону от башни. Но даже так, он едва сумел перемахнуть через стену.
— Ну, слава богу, все целы, — вздохнул Микула. — Поехали и мы, Аленушка. Воротами оно как-то спокойнее. И ни на кого, опять же, сверху не сверзишься. Добрыня с Ильей аккурат попадут на лобный холм, что над торговой площадью перед княжьим теремом. Там безлюдно обычно. Ежели, конечно, никого не порют за провинность, или не читает бирюч какой-нибудь княжий указ. Но это все дело нечастое. А вот Дунаюшко промахнулся. На город, эдак с неба сверзившись, можно и крышу в дому проломить, и переломать ноги коню.
Микула отдал стражнику маленькую, с ноготь величиной, серебряную копеечку за двух всадников и они с Аленой въехали в стольный Киев-град. Большая улица, начинавшаяся у ворот, вела на торговую площадь. На лобном холме стоял бирюч в красном кафтане. Он держал в руках шест с насаженной на него шапкой и, жалобно подвывая, читал какое-то княжеское повеление. Слов, за дальностью, слышно не было. Сам лобный холм и площадь вокруг него были совершенно пусты, несмотря на общее базарное многолюдство. Бирюч, не прерывая своей речи, то и дело вжимал голову в плечи и опасливо косится на маковку наугольной башни.