Санька-умник 3 (СИ)

— Сегодня же передайте, — Николай Васильевич назвал адрес. — Там уже ожидают.
— Так это, уже не нужно? — я достал из полевой сумки восстановленный лабораторный журнал.
— Почему же? Давайте. — Вершинин протянул руку за моей писаниной.
— Тут в конце ещё добавлено про передозировку, — сказал я передавая тетрадь.
— Даже так? — академик, уже не глядя на меня, принялся перелистывать ему переданное.
  
— Извините, я что-то совсем плохо себя чувствую.
Николай Васильевич замер в кресле, даже прикрыл глаза.
— Врача? — встрепенулся сопровождавший меня майор.
— Нет, нет. Не надо… Сейчас пройдет, — остановил его Вершинин. — Я сам себе врач.
— Вам надо будет зайти… — академик на секунду задумался. — Через неделю.
Говоря это, Николай Васильевич, накапывал что-то из пузырька в мензурку. Сказав, когда мне быть у него, он выпил своё лекарство.
  
Глава 26
 
Глава 26 Предновогодний Томск
Вот так — зайдите через неделю.
А, что мне эти семь дней делать? Где жить? Чем заниматься?
Оказывается, вопрос с жильем для меня был решен.
Майор после визита к академику отвез меня на квартиру. Кому следует об этом уже подумали.
— Располагайтесь. Живите.
С этими словами мне был выдан ключ на колечке с казенной биркой. На мебели в квартире, подобные так же присутствовали.
Это всё, конечно, хорошо. Даже — замечательно. А на что, жить-то я буду? В армии меня кормили-поили, одевали-обували, а тут, в Томске, как?
Ну, допустим, я не раздет и не разут, но в животе уже поуркивает…
Последний раз мы ещё в полете перекусили и всё. Академик-то меня и майора из-за своей болезни даже чаем с плюшками не удосужился угостить… Нет, тут как раз всё понятно, к нему у меня претензий не имеется.
— Возьмите.
Майор протянул мне забандероленную пачку трёхрублевок. Новеньких, даже, как мне показалось, ещё краской пахнущих.
Я этих новых денег ещё в руках не держал. Знал, что в сорок седьмом в СССР старые деньги на новые поменяли, но я же сколько лет тут уже не был. В Китае советские деньги мне были без надобности, мы там местными пользовались. Впрочем, не так и часто.
— Распишитесь.
Я расписался за выданные мне триста рублей.
Много это? Мало? О ценах, которые были здесь и сейчас, я не имел ни малейшего представления.
Жилье мне предоставили, деньгами снабдили. То есть, я свободно могу по Томску перемещаться и что угодно делать?
Оказалось, не совсем так. Сиднем сидеть в квартире мне не требуется, но в городе у меня будет на всякий случай сопровождающий. Он скоро должен подойти и майор ему меня с рук на руки передаст.
Кто-то боится, что и здесь меня выкрасть попробуют?
Такого вопроса я задавать не стал. Это — совершенно лишнее.
Наконец, мой опекун, или как там правильно его назвать, появился. Майор со мной попрощался и отбыл.
Ага, за ручку меня водить не будут, а только со стороны поглядывать.
Если что — подойдут.
— Мне бы поесть куда сходить, — озвучил я свою просьбу, назовём его так — куратору.
Куратор, в переводе с латыни — «попечитель», то есть лицо, которому поручено наблюдение за какой-либо работой, кем-либо или чем-либо.
Пришедшему поручено за мной наблюдать, вот и обозначил я его как «куратора».
— Пойдемте, — не замедлил с ответом приставленный ко мне.
Улицы предновогоднего Томска были… пустоваты. Правильно, люди-то работают, это я сейчас баклуши бью.
Несколько оживленнее было у магазинов. Мужчин среди входящих в них и выходящих обратно почти не было, храмы торговли осаждали женщины. Покидающие торговые заведения были нагружены чем-то завернутым в желтоватую упаковочную бумагу. Кто-то нес приобретенное прямо в руках, а большинство — в сетках. Иногда, сразу в двух-трёх.
После посещения столовой, кстати — вполне приличной, я заглянул в один из магазинов.
Как зашел, так и вышел. В торговом зале стояли огромные очереди.
В магазине, где я побывал была ещё и студия звукозаписи. Всем желающим предлагалось записать поздравления и отправить друзьям пластинки. Это тоже было что-то новенькое. Раньше, до войны, я такого в глаза не видывал.
Патефоны, конечно, уже и тогда были, но далеко не у всех. Сейчас, получается, они далеко не редкость, иначе бы не предлагалась людям такая услуга.
Желающих перенести на пластинку новогоднее поздравление тоже хватало. Я им даже немного позавидовал.
Может и мне, в Пугач такое поздравление отправить?
Нет, наверное, нельзя. О том, что я в Томске, кричать направо и налево скорее всего нежелательно.
Может новогоднюю открытку отправить? Вот, кстати, они и продаются…
Моё поползновение было пресечено на корню.
— Не надо, — не громко, но с нажимом, раздалось за моей спиной, когда уже я попросил продавщицу показать мне ту, ту и ту открытки.
Мой куратор понял мои намерения и решил, что такими глупостями мне не стоит заниматься.
Ну, не надо, так не надо…
Так, а интересно, продают тут сейчас перед новогодними праздниками мандарины?
Их нужно в продовольственном магазине поискать, я же зашел в промтоварный.
Оказалось, что мандарины в предновогодней продаже были. В первом же по счёту продовольственном магазине, куда я заглянул после торгующего промышленными товарами.
Ещё до войны, в сороковом году, в Кирове, где я учился в фельдшерско-акушерской школе, мандарины продавали не на вес, а поштучно. В зависимости от размера одна мандаринка могла стоить от десяти до шестидесяти копеек. С деньгами у меня тогда было совсем плохо, но один раз за гривенник я себя всё же мандаринкой побаловал…
Сейчас же, отстояв очередь, я приобрел сразу полкило желто-оранжевых фруктов. Ну, а что, надо же выданные деньги тратить.
  
Глава 27
 
Глава 27 Вот такая она, наука…
На следующий день погулять мне по Томску не получилось.
Уже утром, едва проснувшись и даже не позавтракав, я ехал в лабораторию, где исследовали мою бабочковую настойку.
— Собирайтесь скорее. Вас ждут.
Так, вместо пожелания мне здравствовать, поторопил меня мой вчерашний местный сопровождающий.
Что там такое срочное?
Чаю выпить не дали…
— Перекусите там. — словно прочитал мои мысли куратор.
Ну, хоть так…
Кстати, вчерашние мандарины оказались вполне себе ничего. Не сравнишь с тем зеленоватым заморышем, что я до войны в Кирове отпробовал. Ну, а что я хотел получить тогда за десять копеек? Яство чудеснейшее?
Академик, хоть кашлял и грудь потирал, был уже в царстве колб и пробирок. Зачем он на работу приперся? Болен ведь, это даже невооруженным глазом видно. Немного он пободрее чем вчера, но до выздоровления ох как далек…
— Доброе утро. Проходите, Александр Ильич. — Николай Васильевич протянул мне руку.
Ага, уже не капитаном назвал. Прогресс, однако.
— Тут у меня возникли некоторые вопросы…
«Некоторые вопросы» мы обсуждали с Вершининым почти до полудня. О завтраке, само-собой никто и не вспомнил.
— Интересно получается, интересно… — только и повторял время от времени академик.
Ну, а как? Само-собой — интересно. Для армии, страны и всего прогрессивного человечества. На страх врагам и прочим империалистам.
— Я тут, с вашего разрешения, позволил себе два раза по пять капель принять. Знаете, гораздо легче стало… — уже перед самым обедом повинился мне академик.
С моего разрешения? Не помню такого…
Ну, принял и принял. Вреда никакого от этого не должно быть.
Забегая чуть вперёд в ещё не произошедшее, надо сказать, что в прежнем мире профессора-лепидоптеролога академик Вершинин умер от тромбоэмболии легочной артерии в начале весны пятьдесят первого года. Тут же, после приема бабочковой настойки, он ещё много лет будет работать, поднимая до самых небес знамя советской фармацевтической науки.