Иоанна Хмелевская (Избранное)
Удалось договориться и с ксендзом в ближайшем костеле. Теперь я знала: оформление гражданского брака состоится семнадцатого, а венчание в костеле восемнадцатого октября.
Оформив все, что надо, Гастон улетел в Париж. Мы с Романом провожали его на Окенче. Впервые увидела я вблизи самолеты, и стоящие на бетонных плитах аэродрома, и садящиеся на них. И все время судорожно цеплялась за рукав Романа. Без него вряд ли вообще смогла смотреть на такую страсть!
Гастон улетел, Арман же остался, но я больше его не боялась. Защитой мне служила копия завещания в ящике моего письменного стола, а Гастону он и вовсе не мог угрожать на расстоянии. Все говорило о том, что Моника Танская крепко держит его в руках, да пошлет ей Господь силы и здоровья. Я по прежнему опыту знала — из ее когтей трудно вырваться, недаром в свое время она считалась опасной женщиной.
Нам понадобился второй автомобиль, и Роман без проблем приобрел «тойоту», которая мне очень понравилась. Я как-то быстро овладела искусством водить ее, гораздо легче это пошло, чем тогда, когда Роман обучал меня ездить на «пежо», оставленном в Париже. И я сама принялась совершать экскурсии по родному краю, желая познакомиться с ним по-настоящему. Это была Польша настоящая, истинная, без принуждения. Да, в школах дети изучали иностранный язык без принуждения, добровольно, надписи на проклятой кириллице совсем исчезли, зато везде виднелась реклама на английском. И в школах изучали английский, реже французский, и я радовалась, что приближаемся к Европе. А главное, делалось это добровольно, по велению сердца!
И все было бы прекрасно, если бы вдруг мое здоровье не принялось пошаливать.
Я всегда была очень здоровой девушкой. Сказывался, вероятно, и здоровый образ жизни: много времени я проводила на свежем воздухе, в движении, совершала конные прогулки. И то соседние помещицы удивлялись и упрекали меня за то, что чаще всего можно встретить в поле или в лесу, чем застать в собственном салоне. Они-то просиживали в салонах все дни. Без движения! Без воздуха! Ну и еда. Я всегда любила овощи и фрукты и поглощала их громадное количество, не ограничивая себя ни в чем. К тому же и овощи, и фрукты из своих садов и огородов, а молоко и молочные продукты — от своих коров. Все это благотворно сказывалось на организме, в детстве я почти не болела, а потом и вовсе.
И поэтому, когда первый раз испытала головокружение, тошноту и прочие неприятные ощущения, невольно подумала — отравил-таки меня паршивец Арман. Подбросил как-то отраву, чтоб ему! Но как он это сделал? Всего раз посетил мой дом без Моники и воспользовался случаем, подлец!
А когда такое повторилось второй и третий раз, причем тошнота сопровождалась сильной рвотой, я даже обрадовалась — значит, извлекла из себя отраву, организм очистился, теперь все должно быть в порядке. И принялась внимательно следить за остальными домашними, ведь они ели то же, что и я, отдельно мне не готовили. И Роман, и Сивинские выглядели нормально, не жаловались. Может, все от конфет, принесенных Арманом? И я поспешила оставшиеся прямо из коробки по одной опустить в унитаз, чтобы ненароком собаки не отравились, если выброшу. На всякий случай внимательно осмотрела мои любимые продукты в кухне после ухода Сивинской, особое внимание уделив еще не вскрытым упаковкам с острыми приправами и сельдь-рольмопсы, которые обожала. Вроде все в порядке. Ах как бы пригодился мне сейчас милый доктор Филип Вийон, но, к сожалению, он остался во Франции. Поискать надо польских врачей, позвонить, что ли, Монике, может, она кого посоветует? И спохватилась: ведь могу застать у нее Армана. Значит, надо обратиться к другу и советчику Роману, первой помощи во всех случаях жизни. Почему-то на этот раз не хотелось, что-то удерживало, но я заставила себя.
— Боюсь, наконец господину Гийому удалось меня отравить, — пожаловалась я Роману. — Просто помираю. Как здесь вызывают доктора?
— Гийом? — удивился Роман. — Ну, не знаю. Не спятил же он. Может, просто поставил крест на надеждах обрести богатство и решил хотя бы отомстить. Врача вызвать просто, я даже знаю здесь одного очень хорошего, но советовал бы пани уж подождать до утра, отвезу вас в клинику, там и специалисты по разным болезням, и сразу сделают все необходимые анализы. И ждать не придется, теперь с этим просто, были бы деньги.
Я согласилась, до утра как-нибудь перетерплю. А завтра пятница и вечером прилетает Гастон. Вспомнив об этом, я сразу почувствовала себя лучше. И наверняка наплевала бы на следующее утро на поездку в клинику, если бы с утра я опять не принялась помирать. И уже без возражений поехала к медикам.
А вскоре помирала уже от стыда. Надо же, взрослая женщина, а такая безгранично глупая! Как же мне не пришло в голову, отравили, как же!
Просто-напросто я забеременела, только и всего.
* * *
Я решила лично встретить Гастона в аэропорту, ибо великую новость следовало ему сообщить поскорее и наедине. А Романа отправила с Сивинской за продуктами, надо же как следует встретить гостя. У меня было достаточно времени, чтобы привести себя в порядок, и задолго до назначенного срока я была уже готова. Не хватило терпения высидеть до назначенного срока, и я решила ехать прямо сейчас. Знала, что слишком рано, вон еще в отдалении виднелась машина Романа, ну да ничего, обожду в аэропорту.
Вывела машину за ворота, на малой скорости поехала по узкой ленте асфальта, ведущей через луг к автостраде, как вдруг в густой зелени луга мелькнуло что-то постороннее. Пригляделась — проклятый барьер, он, бело-зеленый!
Хорошо, что на большом расстоянии и в высокой траве, не перескочу я его на машине, уже сколько раз ездила по этой дороге и ничего не случалось. Но ведь никогда и не видела барьера, с чего это вдруг он мелькнул теперь? И почему во мне все окаменело? Может, представила, как могу сейчас очутиться в далеком прошлом такая как есть: в костюмчике с короткой узкой юбкой, а тут Арман на шее, Гастон в Париже, без телефона, без ванной, без электричества, без договоренности о браке с Гастоном, зато ожидающей ребенка.
Беременная вдова!
И при этом без блистающей чистотой клиники с опытными врачами, а с нашим коновалом и бабой-повитухой, промывающей новорожденному глазки своей слюной! В грязи, потому что — не скроешь ведь — грязным был этот девятнадцатый век. Хоть и блестело фамильное серебро, которое многочисленная прислуга натирала до блеска, да тарелки мылись в тазу сразу все, в одной воде...
Мною овладела такая дикая паника, что я была не в состоянии не только остановить машину — пошевелиться не могла. Нога одеревенела на педали тормоза, руки застыли на рулевом колесе, а машина все ехала дальше, сама по себе. Я закрыла глаза и оказалась в какой-то черной бездне...
* * *
Очнувшись, увидела — у меня в руках вожжи, и еду я в воланте [16] по грунтовой дороге. Экипаж с легкостью нес Патрик, его я распознала по двум белым пятнышкам на заду. Близко, совсем рядом, шумел старый лес.
Я еще не совсем стряхнула с себя оцепенение и соображала плохо, когда за поворотом дороги увидела едущую мне навстречу карету и непонятно почему сразу догадалась — карета пани Порайской. Вдруг она окуталась облаком пыли, пыль скрыла карету, но вот из этого пыльного клуба вылетела одноколка и устремилась мне навстречу. Голова моя еще не соображала, руки сами остановили Патрика, заставили развернуться в противоположную сторону и направили прямиком к моему поместью. Вот уже появилась аллея, ведущая ко входу в парк, вот из-за верхушек старых деревьев стали видны трубы дворца.
Инстинкт заставлял делать все возможное, чтобы не показаться болтливой соседке в таком виде, в каком я сейчас нахожусь: обтягивающий костюмчик с юбчонкой до бедер, макияж на лице, на пальце — перстень Гастона сверкает. О, вон косари сняли шапки, кланяются мне, чтоб им. Ничего, вот и парк, сейчас укроюсь в доме.