Салтычиха. Первый серийный убийца в России

Среди них вдруг очутился низенький, толстенький мужичок, махая руками в рукавицах и крича во все горло:
– Ребятки, разбегайсь! Долой, ребятки!
Ребятки торопливо улепетывали по сторонам, некоторые хныча, некоторые прихрамывая, и вскоре место, где они боролись, совсем очистилось. Остался на нем один мужичок, к которому мгновенно, точно выскочив из-подо льда, подбежал другой мужик, росту несколько повыше, но все же невзрачного вида, и хлопнул его по плечу.
  
– Дядя Ефрем! Пора и нам! – сказал он.
– Пора! – было ему ответом.
Дядя Ефрем отскочил в сторону и пронзительно засвистал. На его свист ответило со всех сторон еще несколько свистков, и на лед с берега быстро хлынула большая толпа бойцов, которые, точно хорошо обученные солдаты, торопливо разделились на две партии и стали плотной стеной друг против друга. Несколько мгновений прошло в каком-то молчании. Потом с обеих сторон одновременно послышались выкрики, похожие на лошадиное ржаниe. Обе толпы ринулись друг к дружке, и все мгновенно смешалось в этом хаосе криков, возгласов, стонов, брани и какого-то необыкновенного пыхтения и храпа…
Кулачный бой начался по всем правилам, какие были созданы тогда для этого рода потехи…
Несколько минут Дашутка не трогалась с места, стоя на берегу, в сторонке. Но ее подмывало бежать туда, где происходила борьба, и она не выдержала наконец: крикнула Фиве беречь савраску и бросилась на лед. На льду она, не помня себя от какого-то дикого упоения при виде этих падающих и кричащих людей, с жаром бросилась на первого попавшегося бойца и ударила его кулаком прямо в грудь. Тот приостановился, измерил соперника ровным холодным взглядом и так же ровно и холодно шагнул к нему. Дашутка почувствовала боль в боку и зашаталась.
– Голова дурова! – кто-то проговорил над ней. – И усишки еще не показались, а туда же – в драку лезет!
Когда Дашутка очнулась от жгучего холода на голове, то ее поддерживал тот самый боец, которого она ударила в грудь. Он теперь ласково смотрел ей в глаза и тихо спрашивал:
– Говори, где ты живешь? Я отвезу тебя домой…
– Там… там…
Дашутка указала, где стояла ее савраска.
– Ах, дурочка, дурочка! – шептал ласково боец, не переставая заглядывать ей в глаза.
И Дашутке почему-то хорошо было от этого взгляда, и она невольно прижималась к тому, кто ее нес, как ребенка, к возку.
В возке она опять позабылась и только как будто сквозь сон помнила, что кто-то говорил возле нее. Из всего этого разговора она почему-то запомнила одно слово, и оно одно наполнило весь ее больной мозг, и слово это было – Салтыков…
 
Глава XVI
 
Под волчий вой
 
Дашутка очнулась у себя только на постели, совсем раздетая. Возле нее сидела верная Фива, ахала что-то, шептала и прикладывала ей к левому боку какие-то тряпки. Бок у ней тупо ныл, но она почему-то чувствовала себя хорошо. Ее кидало в тот жар, который так обыкновенен после обмороков.
– Эк его, черт, саданул как! – были ее первые слова, когда она очнулась.
Фива заахала еще сильнее и начала уговаривать девушку успокоиться.
– Он был тут? – спросила Дашутка после некоторого молчания.
– Был, был, как же, был, золотая моя! – ответила Фива. – И какой добрый барин! Ах какой добрый барин! – заключила она, припомнив несколько золотых монет, сунутых ей в руку добрым барином.
– Кто он?
– Из военных.
– Зовут как?
– Салтыковым зовут, Глеб Алексеич по имени-отчеству.
– Вишь, черта понесло куда – на кулачный бой! – произнесла девушка и задумалась.
– Что бочок-то? Бочок-то что? – беспокоилась Фива.
– Пройдет бочок, не всегда ж ему болеть! А ты скажи: долго он тут был, что делал?
– Все сокрушался, золотая моя, все сокрушался! – докладывала Фива. – Ах как сокрушался! «Злодей я, – говорит, – злодей! Как я мог не разобрать, что передо мной девушка, и такая молоденькая, хорошенькая девушка! Буду просить, – говорит, – прощенья, на коленях буду просить, буду целовать руки и ноги!» Так и говорил, золотая моя. А сам нет-нет да и посмотрит на тебя. Я ему: «Уйдите, барин, нехорошо так-то возле девочки быть!» А он: «Простите, простите, я совсем потерял голову!» И все волосы ерошит, и все руки ломает, и из угла в угол мечется. Такая жалость было глядеть на него, на бедненького!..
– Вишь, толсторылый черт, тоже на бар заглядываться начала! – прервала красноречие Фивы Дашутка.
– Ах, ах! – заахала Фива. – Чтой-то я за дура такая, чтоб на важных бар заглядываться! Баре не про нас. Мы народ деревенский, простой.
– А придет он опять?
– Обещался. «Приду, – говорит, – непременно приду. Сперва пришлю доктора, потом сам приду».
Вечером приехал присланный Салтыковым доктор. Это был сухой как щепка и длинный как жердь немец, еле говоривший по-русски. Дашутка больного бока ему не показала и без церемоний выгнала вон, когда он стал настаивать, чтобы она показала больное место. Она даже так толкнула доктора в грудь ногой, что тот еле удержался на месте.
Обругав девушку русской свиньей, доктор уехал и, само собой разумеется, более не появлялся.
На другой день, с утра, Дашутка поднялась как ни в чем не бывало. Она даже собралась было ехать отыскивать бойца, но тот предупредил ее: приехал сам.
– Ну что? Что? – влетел к ней Салтыков. – Неужто боль прошла?
– Породы невеликой – кулаком в могилу не вгонишь, – ответила девушка.
– Как я рад! Как я рад! – восклицал Салтыков, пожимая руку девушки.
– Да рада и я, что вижу тебя, молодец! – было ему откровенным ответом со стороны Дашутки. – И право, ты молодец не на шутку, – добавила она, любуясь на статную фигуру ротмистра и на его красивый гвардейский мундир.
Как не был молодцеват и смел гвардии ротмистр, но такая откровенность со стороны девушки сильно смутила его.
Он замялся и пробормотал:
– Точно… точно… у нас мундир красивый… прекрасный у нас мундир…
– Да не о мундире речь. Речь о тебе. На чучело и золото надень – все дрянь будет.
– Точно… точно…
– Да ты не стыдись меня, молодец! Чай, красная-то девица я, а не ты! – смело говорила девушка. – Вишь какой! На кулачном бою стоял, не пятился, кулаком лихо работал, а тут передо мной в конфуз пришел! Не бойся, не кусаюсь, а коли и укушу такого молодца, как ты, так не больно!
– Все это так ново для меня, так неожиданно, – объяснялся молодой ротмистр, – что, право, на моем месте всякий бы растерялся!
– А еще ротмистр! – заметила девушка. – И мундир надел такой красивый!
Она засмеялась и вдруг схватила ротмистра за руку:
– Ну ты, молодец-удалец, чего насупился? Будь веселей! Не по сердцу мне те, кто насупливается да речи с бабой держать не умеет!
Ротмистр дрогнул. Прикосновение горячей руки молодой девушки к его руке обдало его каким-то жаром. А она стояла возле него близко, совсем близко, так что он слышал даже ее дыхание и чуть ли не биение сердца.
Так прошло несколько мгновений, в которые девушка прямо и дерзко смотрела в глаза молодого ротмистра, а тот и не знал, что сказать ей при такой неожиданной оказии.
Затем она тряхнула головой.
– Постой! – сказала она. – Я кое-что надумала!
– Ну? – вырвалось у ротмистра с таким добродушием, как будто он знаком был с девушкой давно и привык держать себя просто и откровенно.
Дашутка поняла это:
– Вот и хорошо, что заговорил по-человечьи! А то на-ка – стоит да глазами хлопает, будто у него и языка нет! Надумала я вот что: ну-ка, молодец-удалец, прокати куда подале свою кралечку, девицу-красавицу, потешь ее сердечко неразумное! Люблю я, молодец, езду бойкую, отчаянную! Ой как люблю!
  
– Ха, да я и сам охоч до сего! – отвечал ей ротмистр.
– А коли охоч, так и катим! У тебя своя лошадь-то?
– Лев, а не лошадь!
– С кучером, чай?
– Несомненно.
– Ну так ты кучера-то с передка по шеям. Он при нас будет лишний. Сам вожжи возьми!
– Хорошо придумано.