Исторический криминальный детектив. Компиляция. Книги 1-58 (СИ)

Капитан поежился, но не оттого, что увидел, а от холода. Мокрая рубашка липла к телу. Павел Васильевич чувствовал, как мурашки бегут у него по спине.
В комнату вошла Завадская и протянула гостю шерстяной свитер.
– Наденьте это. Если вы заболеете, то кто же будет искать убийцу моего мужа? – сказала она.
Когда женщина вернулась на кухню, Зверев скинул рубашку и натянул свитер, предложенный ему. Колючая шерсть приятно щекотала спину. Почувствовав, что кровь в его жилах побежала быстрее, Зверев принялся осматриваться.
  
Жилище Завадских представляло собой трехкомнатную квартиру с высокими потолками и довольно большим балконом. Стены были оклеены рифлеными обоями, мебель отличалась добротностью и массивностью. Рядом с диваном был расположен резной комод с посеребренными витыми ручками. На его крышке стоял телефон, рядом с которым красовалось несколько разноцветных фарфоровых статуэток. Тут же стояла фотография худощавого мужчины в очках. Его лицо было испещрено многочисленными морщинами.
«Судя по всему, это и есть наш безвременно ушедший доктор», – решил Зверев.
Повсюду в горшках росли цветы. Полки едва не прогибались от тяжести книг, уставленных на них. У правой стены стоял резной диван из красного дерева, обтянутый кожей.
Зверев подошел к нему и стал рассматривать еще одно фото, которое висело над ним. На снимке Валентина Михайловна Завадская сидела в глубоком кресле. Рядом с ней, держась за спинку, стоял пышноволосый паренек в форме пехотного лейтенанта и сурово смотрел в объектив.
Вошла хозяйка и опустила на журнальный столик поднос. На нем стояли латунный чайник с витиеватой ручкой и сахарница с кристально-белыми кусочками рафинада. Рядом тарелка, на которой лежали бутерброды с угличской колбаской и плавленым сыром.
Зверев без малейшего колебания набросился на угощение. Отхлебнув чая, он понял, что окончательно согрелся.
Наконец, уничтожив парочку бутербродов, капитан заявил:
– Итак, давайте займемся делом. Из протокола допроса я узнал, что в пятницу вечером вы отправились в ваш загородный дом, расположенный в Барашкине, а ваш муж остался дома.
– Совершенно верно.
– А почему он не поехал! Ваш муж не любил отдыхать на природе?
– Напротив. Он обожал наш деревенский дом. Мы собирались ехать вместе, но в пятницу Андрей задержался в больнице. Он вернулся около девяти, тут же заявил, что у него возникли дела и ему в эти выходные придется поработать на дому.
– Что за работа?
– Не знаю. Андрей Филиппович не любил, когда я лезла к нему с расспросами. Узнав, что муж остается дома, я тоже решила отказаться от поездки, но муж стал возражать. Он вызвал мне такси, чтобы я успела на последнюю электричку, и буквально выпроводил меня за порог.
– Это не показалось вам странным?
– Конечно, показалось. Муж был очень возбужден, даже накричал на меня, хотя обычно вел себя очень сдержанно.
– Вы, конечно же, не знаете, чем вызвано столь необычное поведение вашего мужа?
– Увы! – Валентина Михайловна пожала плечами.
Зверев еще раз отпил из чашки, промокнул салфеткой губы и поинтересовался:
– Вы часто уезжаете в Барашкино на все выходные?
– С начала весны мы ездили туда постоянно. Андрей впервые остался дома.
– Значит, о том, что квартира будет пустовать, мог знать кто угодно?
– Разумеется. Мы не делали из этого тайны.
– Теперь о картине. Откуда она у вас?
– Видите ли, этот самый Шапиро в свое время лечился в нашей межрайонной больнице. Тогда он был еще совсем никому не известным художником и, если я правильно поняла, носил другое имя.
– Да, в те времена его звали Даня Шапировский, – сказал Зверев.
– Так вот этот самый Шапировский и подарил Андрею Филипповичу свое творение.
«Ну что ж, все вроде бы встает на свои места», – подумал он и произнес:
– Простите, а могу я узнать, что изображено на этой картине?
Валентина Михайловна усмехнулась и сказала:
– Вы же, вероятно, и сами знаете, что разобрать то, что изображено на подобных картинах, бывает довольно сложно. Вы представляете себе, что такое кубизм?
– Боюсь, что очень отдаленно.
– Я бы сказала, что на картине присутствуют хаотично расположенные угловатые фигуры. Все они лично мне ничего не напоминают. Определенно могу сказать лишь то, что в центре картины нарисованы настенные часы с кукушкой.
«В первом случае – ухо, во втором – часы с кукушкой. Это уже кое-что. Теперь можно хоть на что-то ориентироваться».
Зверев удовлетворенно кивнул и спросил:
– Скажите, а фамилия Сычев вам что-нибудь говорит?
– Кто это?
– Бывший заведующий отделением неврологии, начальник вашего мужа.
– Я его не знаю.
– Когда Сычев ушел на пенсию, ваш муж занял его место.
– А почему вы о нем спрашиваете?
– Дело в том, что тогда, в двадцать седьмом году, Даня Шапировский подарил не одну, а две свои картины врачам, лечившим его. Одна досталась Сычеву, а вторая – вашему мужу.
– И что в этом такого?
– А то, что этот самый Сычев тоже постоянно ездит на дачу вместе со своей супругой. В эти выходные в их дом проникли воры и украли у него картину Шапиро.
– Сычева тоже застрелили? – ужаснулась Завадская.
– К счастью, нет. В отличие от вашего мужа, Сычев, как и планировал, уехал за город. Возможно, именно поэтому он и остался жив.
Завадская покачала головой.
Зверев поднялся и подошел к окну. Дождь все еще стучал по карнизу.
Валентина Михайловна отрешенно смотрела в окно, сжимая обеими руками небольшую фарфоровую чашку.
Зверев подошел к дивану, указал на фото, висевшее над ним, и осведомился:
– Ваш сын?
– Да, это мой сын Александр.
– Он не похож на вашего мужа, – произнес капитан и указал на фотографию Завадского, стоявшую на комоде.
– Андрей Филиппович не был отцом Саши.
– Вот оно что.
– До встречи с Андреем я уже побывала в браке. Юрий Зотов – так звали моего первого мужа.
– И где он сейчас?
– Мой муж и сын погибли, – сказала женщина и задержала дыхание.
– Простите.
– С Юрием Зотовым мы поженились в восемнадцатом, – продолжала Валентина Михайловна, голос которой слегка дрожал. – Тогда он учился на офицера.
– Где учился?
– В Новгороде, на курсах усовершенствования начсостава. Мой первый муж был родом из Пскова.
– А вы откуда?
– Я родилась в том же самом Барашкине.
– Вы не очень-то похожи деревенскую девушку.
Валентина Михайловна улыбнулась:
– Да уж. Однако это так.
– Расскажите о себе.
– Мои родители – самые обычные крестьяне. Отец воевал и погиб в Гражданскую, а мать умерла от тифа в те же годы. От моих родителей нам и достался этот дом. Окончив восьмилетку, я уехала в Псков и поступила на библиотечные курсы. Потом работала в библиотеке в Любятове, тогда-то и познакомилась с Юрой. Он приезжал на побывку. Мы целый год переписывались, а когда Юра окончил учебу и получил звание младшего лейтенанта, уехали в Карелию и там поженились.
– Александр родился в Карелии?
– Да, в двадцать шестом. В тридцать девятом Юра погиб в Финляндии, а мы с сыном вернулись в Псков.
– Где вы были во время оккупации?
– В сорок первом мы уехали в Куйбышев, к Юриной сестре. Саше тогда было четырнадцать. Потом он поступил в пехотное училище и уже в сорок пятом был отправлен на фронт, – голос рассказчицы дрогнул. – Саша погиб при освобождении Клайпеды. Почта тогда уже значительно лучше работала, чем в первые годы войны, но похоронку я получила только в апреле, за три недели до того, как Германия капитулировала. – Валентина Михайловна замолчала.
Ее гостю было видно, что ей нелегко вспоминать этот период жизни.
  
Зверев чуть помолчал и спросил:
– Валентина Михайловна, а вы любили мужа?
– Юру?
– Нет, Завадского.
Хозяйка квартиры усмехнулась и сказала:
– Вас, очевидно, удивляет, что я не сильно убиваюсь о смерти Андрея Филипповича?