Придворный

В марте папа заключил с имперским командующим в Ломбардии Шарлем де Ланнуа [57] соглашение о восьмимесячном перемирии. В Северной Италии было сосредоточено 35-тысячное войско Империи, преимущественно состоявшее из немецких ландскнехтов – в большинстве бедных крестьян, пошедших на войну с намерением разжиться от грабежа. Перемирие поводов грабить не оставляло, тогда как платить войску было нечем; голодные, плохо одетые, обозленные бездействием, солдаты представляли собой взрывоопасную массу, и Ланнуа добился от папы выплаты 60 тысяч дукатов, чтобы их на какое-то время успокоить. Но сумма эта была абсолютно недостаточной. Войско взбунтовалось и двинулось к югу, грабя все на своем пути. Командиры, не имея сил противостоять, шли за разъяренными солдатами, уже не столько управляя, сколько увлекаемые людской стихией. Но принимали участие в грабежах и разделе награбленного, конечно, и они. Император не мог ничего предпринять, чтобы взять ситуацию под контроль: известия о происходящем в Италии доходили до Мадрида не меньше чем за пять недель; столько же потребовалось бы для передачи ответных распоряжений. В любом случае в планы Карла V явно не входило содержать восемь месяцев огромное войско из собственной казны.
Рим манил воображение ландскнехтов колоссальными богатствами. Тема корыстности и продажности католической иерархии бурно обсуждалась в Германии, и даже те солдаты, которых, возможно, не интересовала вероучительная сторона проповеди Лютера, испытывали живейшую ненависть к кардиналам, чиновникам курии, огромному церковному аппарату, кормившемуся от даней и сборов со всего христианского мира. В своем собственном убеждении они шли, конечно, «грабить награбленное», «вершить праведную месть», что только придавало им энергии и жестокости. Но вместе с ними шли и наемники-испанцы, и итальянские кондотьеры. Эти-то, во всяком случае, считали себя добрыми католиками, но тоже не хотели возвращаться с войны с пустыми руками и, коль скоро ситуация складывалась так помимо их воли, плыли по течению событий. На всем пути к Риму бушующий поток не встретил заметного сопротивления со стороны итальянских князей, каждый из которых боялся только за свои владения. Не решился дать бой ландскнехтам и завзятый храбрец и вояка герцог Франческо Мария делла Ровере, принявший предложение Венецианской республики возглавить ее войско. В своей борьбе за Урбино в 1517 и в 1521 годах он и сам охотно пользовался услугами иностранных наемников – немцев, швейцарцев, испанцев. И, как никто, хорошо знал, что разобщенным и робким итальянцам против этой силы не выстоять.
5 мая имперское войско после почти двухмесячного изнурительного перехода по весенним дорогам достигло Вечного города. Предъявленный папе ультиматум о немедленной сдаче был отвергнут; впрочем, на что рассчитывал папа в данном случае, непонятно. На следующее утро начался штурм. При первом приступе погиб Шарль де Бурбон, официально считавшийся командиром имперцев. После этого подчиняться было некому, и ландскнехтов направляло лишь желание мстить, грабить и насиловать. Захватив городские стены, они ворвались в Рим. Восемь дней город опустошался и заливался кровью так, как никогда прежде в своей истории: XVI век оставил позади бесчинства готов и вандалов в пятом.
Жестокость и алчность солдат не щадили никого. Бо́льшая часть тех кардиналов или нобилей Рима, которые, будучи сторонниками императора, надеялись, что их дома и дворцы не тронут, жестоко просчиталась: их не только грабили до нитки, но и пытали, требуя выкупа. К тем, кто смог откупиться от наемников-испанцев, врывались потом наемники-немцы, убивали или мучили мужчин, насиловали женщин и забирали все, что находили. Разорены и осквернены были все храмы и монастыри города; пытавшихся найти в них защиту без жалости убивали. В одной лишь недостроенной базилике Святого Петра были убиты около тридцати человек, бежавших под защиту святого алтаря. После испанцев и немцев в Рим пришли крестьяне из Римской Кампаньи, вассалы Помпео Колонны, которые с позволения своего господина грабили то, что еще оставалось.
Франческо Гвиччардини [58] в своем рассказе о событиях приводит (впрочем, по слуху) печальный и постыдный эпизод, связанный с государями Кастильоне, маркизами Мантуи. Во время разграбления города маркиза Изабелла д’Эсте смогла откупить свой римский дворец за пятьдесят две тысячи дукатов, собранные с купцов, укрывшихся в нем со своими товарами. Но фактически защитили дворец не столько деньги, сколько тот факт, что одним из командиров имперского войска был ее двадцатилетний сын Ферранте; шла молва, что десять тысяч дукатов из выкупа Ферранте взял в свою пользу [59].
В отсутствие единого командования, войско разделилось на шайки, одни из которых остались в разоренном и обезображенном городе на целый год, другие, уходя на грабительские рейды, возвращались. Пресекать разбой и террор было по-прежнему некому. За это время болезни, распространившиеся от нечищенных городских клоак, от непогребенных трупов, лежавших на улицах и в домах, от массового насилия над женщинами и разгула, унесли, по оценкам некоторых историков, до тридцати тысяч жизней как горожан, так и самих солдат.
Замок Святого Ангела, в котором укрылся папа с частью свиты, в течение месяца выдерживал осаду, но затем, когда внутри началась чума, сдался, и Клименту VII довелось сполна испить чашу унижений и издевательств. В октябре по приказу императора он был освобожден и вскоре тайно перебрался в Орвието.
17 июня вести о событиях в Риме достигли Мадрида. Передавали, что император, услышав подробности дела, сильно помрачнел, но не прервал турнира, во время которого ему их сообщили. Впрочем, новость быстро разлетелась по стране, и епископы в знак траура и протеста закрыли церкви.