Татьянин день

- Немедленно объясните мне, что происходит?! 
- Я пригласил вас лично на нашу вечеринку, никакого Сергея Александровича, как вы понимаете, здесь не будет, я хочу приобщить вас к нашему миру, чтобы вы нас не пугались, здесь все хорошие ребята, и я в том числе. 
Он осклабился, я увидела, что он пьян. 
- Это что, задание Сергея Александровича? 
- Нет, это моя инициатива!.. 
  
Задыхаясь, встала. Спокойствие. Спокойствие. 
- Выведите меня отсюда! 
- Ну уж нет! Раз вы сюда пришли, уйдете, когда я этого захочу! 
Меня спас Бог: в прихожей прогремели выстрелы, девицы завизжали, все повыскакивали из-за стола, кинулись туда. Я в общей сутолоке выскочила на улицу, через минуту за мной погнался "Леня" и начал громко угрожать, что он в меня и выстрелить может. Ни этого Леню, ни Сергея Александровича я в Ташкенте ни разу больше не встретила. 
Борис жив! Сегодня узбечка прибежала и принесла "Правду" с его корреспонденцией. Елена Борисовна ожила, стала выходить во двор из нашего подвала подышать воздухом. Ждем вестей. 
Кончаем "Пархоменко" и вообще остаемся без какой бы то ни было зарплаты узбекская студия не может нас взять на свое содержание, тем более артисток. "Узбекфильм" снимает одну картину в год, в которой нет ни одной русской женской роли. 
Общими усилиями находят выход: создать при студии театр, это значит штат, это значит зарплата. 
Теперь началась битва за художественное руководство театром, две кандидатуры, два конкурента - Ромм и Луков, все были убеждены, что будет назначен Луков, поскольку Ромм - художественный руководитель студии, но тем не менее именно Ромм назначен художественным руководителем и театра... и он сразу выбрал американскую пьесу с замечательной женской ролью, на которую назначил артистку Кузьмину, свою жену, а я получила вторую роль, совсем не своего амплуа, и мне ее будет трудно сыграть - как в Горьком жену Шадрина. Но в этой круговерти все становится неважным. 
Выхожу из нашего подвала со своей чернобуркой, чтобы ехать на студию, и вижу - в конце длинного двора, у ворот, военный о чем-то расспрашивает соседей. Бросаюсь к нему. Плачем оба. Когда опомнилась, Борис ошалело смотрит на мою чернобурку. Потом внимательно заглядывает мне в глаза, не помешалась ли я, и мы хохочем от счастья. 
Бедные фронтовики, они, конечно, не должны приезжать в тыл; после крови, тысячей смертей, после позорного отступления Ташкент поразил Бориса. Поразила наша животная борьба за жизнь, потеря человеческого, достойного, ничтожность существования! А тут еще при Борисе прибыли первые вывезенные из Ленинграда. Те остались защищать Ленинград, а эти... режиссер Герасимов все с той же своей красивой женой, плохой артисткой Тамарой Макаровой, щеголяют по Пушкинской в роскошно сидящем на них новеньком обмундировании, а тут же на тротуарах сидят, лежат беспризорные дети во вшах, в тряпье, страшные, их выплевывают и выплевывают эшелоны. Еще тогда, когда я снималась в "Горячих денечках", эта пара производила неприятное впечатление - холодные, себе на уме, умеющие приспособиться к чему угодно, - они тоже ленфильмовские уоллстритовцы. 
Борис добился комнаты в четырехэтажном доме на Пушкинской и перевез нас, это бывшая Академия наук Узбекской республики, которую освободили для эвакуированных ученых. Теперь Мамы мечтают о нашем темном подвале, здесь два огромных окна смотрят прямо на солнце, и в пик жары Мамы заворачиваются в мокрые простыни и лезут под кровати. Борис добился и повышения на одну лесенку ранга пайка. Оформил свой военный аттестат, так что я теперь "кум королю". 
Говорить с Борисом о войне бессмысленно, или ничего не скажет, или так скажет, что до истины не докопаешься. Коротко бросил, что отступление было страшным, бежали, бросая все - танки, орудия, людей, - до самого Ростова, чудом не попали в окружение. 
Маму свою встретил удивленно, но безразлично, не смутившись за ложь о ней - впрочем, он считает это нормальным явлением. 
Когда я заикнулась о фронте, заволновался - ни в коем случае, сослался на семью, что никакие артистки на фронте не нужны, не пойду же я медсестрой, это хождение в народ очаровывало в Севастопольскую войну, в первую мировую, а сейчас ни к чему. 
Привез поразившую меня весть: при первой же бомбежке Москвы бомба попала в ЦК партии и убит Афиногенов, заехавший туда на несколько минут по делу. Убито прекрасное, светлое!.. Что же будет теперь с его женой-американкой, с двумя девочками в чужой стране. 
Присутствие Бориса десять дней - мгновенье, осталась горечь, горечь, которая жжет непониманием происходящего. Что же это такое?!! Как же так?!! Лозунги "Враг будет уничтожен на его же земле", "Самые могучие", "Самые сильные", "Ни шагу назад", а когда немцы подошли к Москве, у меня появились седые волосы. 
О вызове в органы Борису не сказала - зачем же ему везти эту тяжесть на фронт. 
Начались репетиции американской пьесы, возмутительно не имеющие никакого отношения к тому, что творится в стране, и весь Уолл-стрит ставит фильмы для своих жен, нимало не считаясь ни со зрителями, ни с успехом, ни со временем, ставят - и все тут, тем более за счет государства. У Кузьминой ну совсем ничего не получается, она, как все наши чисто кинематографические актеры, не умеет разговаривать. Ромм это видит, внутри сердится, понимает, что это моя роль, но вида не подает, а без героини пьеса разваливается, и в меня вселился бес: я должна сыграть отлично свою роль! И получилось, что я героиню совсем заиграла - хоть выкидывай мои сцены. Пришел на репетицию Луков, захихикал и сказал мне: "Молодец!" Громко он это сказать не может, он зависит от Ромма. 
Дети-беженцы, сироты так и валяются на тротуарах, на скамейках, узбекам не под силу построить столько детских садов, приютов. У интеллигенции наконец вспыхнуло чувство долга - и решили снять огромный оперный узбекский театр и сделать несколько благотворительных концертов-балов. Назначили басно-словные цены за билеты, но ведь деньги теперь ничего не стоят, я знаю по себе: я пристрастилась к покеру, играем у нашего звукооператора, на столе куча денег, а фактически я играю на бутылку водки, которую получаю в пайке и которая на рынке стоит двести-триста рублей.