Дорога Токайдо

Фасад и ближняя к ручью боковая стена чайного дома были открыты стихиям, но имели пазы для деревянных щитов, которыми закрывались на ночь. Вид на окрестности перечеркивался лишь двумя рядами столбов, поддерживавших второй этаж и нависавшую над первым этажом узкую крышу, которая укрывала посетителей от дождя.
В передней части чайного дома пол был земляной, чтобы спешащие по делам путники не тратили время на возню с обувью. Для них здесь стояли пять низких исцарапанных столов. На задней половине чайной пол был выше и застлан татами — она предназначалась для клиентов, имеющих свободное время и привыкших обедать в приличных условиях. В центре двора находился квадратный дымящийся остров — открытая кухня. Здесь жарилась треска, сбрызнутая соевым соусом, и кипел на медленном огне, издавая приятный запах, большой котел супа из красных бобов.
  
У плиты возился, обливаясь потом, низенький толстяк. Рукава его коричневой хлопчатобумажной куртки были закатаны до плеч, а воротник широко открыт. На голове повара сверкал белый платок, превращенный в шапочку. Толстяк завязал по узлу на каждом из четырех его концов. Он ритмично щелкал большим бумажным веером, закрывая и открывая его — раздувая пламя под рыбой. Одновременно повар встряхивал в большой сковороде лапшу над гудящим, выбрасывавшим вверх языки пламенем. Работая с таким напряжением, этот виртуоз успевал еще перебрасываться грубыми шутками с посетителями и подавальщицами еды. Шипение лапши и рыбы смешивалось с криками прислуги и гомоном гостей. Каждого уходящего клиента прислуга провожала возгласами: «Желаем счастья!», «До свидания!» и «Спасибо!».
Возле узких ворот, расположенных между дальней стеной здания и ограждавшим его бамбуковым забором, выстроились в ряд носильщики каго, ожидавшие очереди высадить своих седоков. Через эти ворота проникали в гостиницу путники, желавшие сохранить свой приезд в тайне. Они могли, оставаясь невидимыми со стороны дороги, выйти там из крытых носилок и через разбитый за забором сад проскользнуть в задние комнаты заведения. Но сегодня всех прибывающих проверяли двое полицейских.
Хансиро зачерпнул ковшом воды из стоявшего у колодца ведра и ополоснул рот и руки. Потом сел на небольшой помост, и одна из подавальщиц вымыла ему ноги. Но ароматы лапши и жареной рыбы не перебили запаха мертвечины.
Вдоль другой боковой стены чайной тянулась большая скамья, один конец которой выходил за карниз. Возле нее стояла служанка, которая, кланяясь и все время улыбаясь, приветствовала конных посетителей. В этот момент два важных торговца как раз использовали скамью по назначению — они спускались на нее с наемных лошадей, еле передвигая затекшие ноги, а почтовые слуги держали животных под уздцы.
Хансиро облюбовал себе местечко на широкой низкой скамейке и открытом углу чайной с хорошим двусторонним обзором. Он положил рядом короткий меч, сел, скрестив ноги, и угрожающе взглянул на торговцев, которые собирались присесть рядом с ним. Купцы поклонились, пробормотали извинения и отошли.
Они с большим трудом, кряхтя и охая, устроились в глубине чайной: жесткие седла наемных лошадок давали себя знать.
— Добро пожаловать, уважаемый гость! — прощебетала служанка обольстительным фальцетом, обычным в ее профессии.
Она поставила перед Хансиро столик-поднос с набором для чая, потом наполнила чашку душистым напитком цвета соломы.
— Что вам еще принести, ваша честь?
Хансиро что-то проворчал и просмотрел список предоставляемых здесь услуг, висевший над пылающей плитой.
— Сакэ, пожалуйста. И письменные принадлежности.
— Какое сакэ вам подать — за тридцать две медные монеты или за двадцать четыре?
— Смешайте их поровну.
У Хансиро не было никакого желания есть: приторный запах падали словно въелся в складки его одежды, осел в ноздрях, заполнил изнутри рот и гортань. Чтобы избавиться от этой вони, понадобится немало сакэ, которое не зря называют «горячей водой из источника потусторонней мудрости». Хансиро решил, когда догорят фонари на улицах и он не сможет вести наблюдение, принять ванну. Пусть служанки как следует разотрут его, пока он не станет краснее вареного рака, а потом надо будет просидеть в горячей воде весь час Собаки и выпарить из себя запах смерти и человеческой подлости.
Покинув храм, стоявший за переправой Кавасаки, Хансиро посвятил два дня безрезультатным расспросам. Он тайно обошел всю Тоцуку, не пропуская ни одного закоулка, услышал много вариантов рассказа о подвигах монаха с нагинатой, но никаких новых сведений так и не почерпнул.
Прошлой ночью ливень заставил искать укрытие даже тех путников, которые путешествовали «с травой вместо подушки», то есть спали под открытым небом прямо у дороги. Однако единственным местом, где нищим путникам предоставляли бесплатный ночлег, было помещение для паломников в маленьком храме, где, как говорили, происходят чудесные исцеления. Не желая лежать бок о бок с калеками, покрытыми вшами, Хансиро провел эту дождливую ночь на укрытой навесом поленнице дров за лавкой гончара. До сих пор ронин из Тосы тоже путешествовал с травой вместо подушки, и это становилось утомительным. Хансиро полностью созрел для того, чтобы истратить часть денег старой Кувшинной Рожи на хорошую ванну, чистую постель и комнату без соседей.
Вошел слуга с маленькой жаровней и подогревавшимся на ней чайником сакэ. Прежняя служанка принесла на подносе с длинными ручками принадлежности для курения и поставила перед Хансиро второй поднос, на котором лежали чернильный камень, чашка с водой, маленькая, плетенная из бамбука салфетка, в которую были завернуты две кисти, и несколько свернутых в трубку листов плотной, но гибкой бумаги.
— Хотите, чтобы я развела вам чернила, господин?
— Нет, но принесите мне еще один кувшинчик вина. И скажите, полиция все еще ищет этого беглого комусо?
— Да, господин. — Служанка взглянула на полицейских и на группу выстроившихся каго, носильщики которых недовольно ворчали. — Но вам не нужно беспокоиться — у нас приличное заведение, здесь не бывает преступников. Хотя… — Она наклонилась ниже и зашептала: — Вон тот молодой человек с запада, что сидит за третьим столом от вас, у него еще перевязана голова, он как раз и сражался с этим бродячим священником.
Служанка поклонилась и вернулась в кухонный угол.
Художник тоже сидел один. Также как и Хансиро, он оставил свой длинный меч на стойке у входа. Его шест, увешанный фонарями, сейчас сложенными и плоскими, лежал под скамьей, на которой он расположился.
Лицо разрисовщика фонарей было почти сплошь забинтовано. Из-под повязок выглядывал толстый нос темно-лилового цвета. На ужин художник спросил суп из перебродившей бобовой пасты, заказал много сакэ и теперь сосал все это через камышинку.
Хансиро рассматривал его уголком глаза. Этот человек сражался с княжной Асано, если, конечно, под маской монаха действительно скрывалась она. Впрочем, Хансиро стал уже сомневаться в этом. Судя по результатам боя, княжна, скорее всего, где-то прячется, а воинственный священник — просто еще один сумасшедший, которых много в окрестностях Токайдо.
Неторопливыми движениями Хансиро стал водить бруском из спрессованного черного порошка по смоченной водой поверхности отполированной каменной пластины. Когда и желобке, выбитом на конце камня, скопилось достаточно чернил, он составил письмо в местную управу: «Пройдите через бамбуковые заросли за винокурней и найдите пещеру среди азалий возле большой сосны, у подножия горы. Там лежит убийца, а рядом — доказательства его преступлений. Вход в пещеру завален камнями».
«Не очень-то поэтично», — подумал Хансиро, закончив писать. Он не упомянул о стариках-супругах, которых грабитель пытался убить, чтобы не причинить им лишних неприятностей. Иметь дело с полицией не хотел никто: правосудие Цунаёси имело склонность резко поворачиваться и кусать тех, кто пытался ему способствовать.