"Фантастика 2025-25". Компиляция. Книги 1-24 (СИ)

Вышла няня в белом халате, забрала цветы и коробки, которые принесли мы с Буровым. Калерия Константиновна передала изящную корзиночку, плотно запакованную.
Няня провела нас в гостиную. Здесь лежали дорогие ковры, стояла мягкая мебель, цветы и почему-то несколько телевизоров. На один из них и указывала няня.
— Сейчас вы можете повидаться с вашей мамой.
Я не поняла ее. Почему мама? Разве она пришла?
  
Но речь шла о Елене Кирилловне.
— Можно пройти к ней? — глухо спросил Буров.
— Вы отец? — простодушно спросила няня. У нее было удивительно знакомое лицо. Только потом и поняла, что это известная киноактриса, которую я обожала.
Буров не ответил. И это было невежливо. Няня-кинозвезда подвела нас к телевизору:
— Сейчас увидите ее. И она вас увидит. Поговорите, но только недолго.
На телеэкране появилась Елена Кирилловна. Изображение было цветным и объемным. Из-за чуть неестественной контрастности лицо ее выглядело усталым, но поразительно красивым, неправдоподобным, нарисованным. На подушке отчетливо виднелись разбегающиеся от головы складки.
— Лю, милый! Как я рада… — услышала я ее голос. Сердце у меня сжалось, слезы заволокли глаза. Она заметила только меня, хотя мы стояли перед экраном все трое.
— Как бы я хотела тебя обнять…
— Вы рады? Он мальчик, — сказала я, чувствуя, как была неправа к этой изумительной женщине. Она ничего не знала о моем несчастье. И хорошо! Не надо ее волновать, хотя… хотя, кажется, они с папой не очень друг другу нравились. Но все равно она была чудесной, она должна была кормить малютку, ее нужно было беречь.
— Я так боялась, — говорила она. — Я не верила, что у него все в порядке, что есть и ручки, и ножки, и пальчики… А у него даже волосики вьются.
— Ах, теперь все боятся, — вздохнула Калерия Константиновна. — Эта ужасная радиоактивность подносит омерзительные уродства.
— Вы же не верили в радиоактивность, — буркнула я. — И в гаснущее Солнце не верите…
— А мы уже все решили, — не обращая на меня внимания, веседо сказала Холерия. — Мальчик будет жить у меня. Я буду… я буду его…
— Кормилицей, — подсказала я, бросив взгляд на доскоподобную фигуру чопорной дамы. Холерия ответила мне сверкнувшим взглядом.
— Работа ждет, — выдавил из себя Буров, пожирая глазами экран телевизора.
Елена Кирилловна скользнула по Сергею Андреевичу равнодушным взглядом.
— Нет, Буров, — сказала она, — я не вернусь к вам.
Калерия резко повернулась.
— Я не понимаю вас, Лена, — сухо сказала она. — Я никак не ожидала услышать ваш отказ от работы… в особенности в марте, — добавила она многозначительно.
Тень скользнула по лицу Елены Кирилловны.
Почему она говорит о марте? Мое отношение к Холерин стало болезненным. Наверное, у меня появилась разновидность истерии. Надо было обо всем рассказать папе. Рассказать… Теперь уже никогда не расскажешь…
— Почему ты плачешь, Лю? — послышался участливый голос Елены Кирилловны. — Ты плачешь, что не будешь видеть меня на работе? Но ты будешь приходить ко мне, глупенькая.
— Почему вы не хотите работать… со мной? — снова выдавил из себя Буров.
— Не с вами, Буров… Я просто больше не могу. Помните, мы говорили с вами о науке… Вы открыли средство против ядерных войн. Воображали, что одарили человечество. И что же? Вашей «Б-субстанцией», которую я помогала вам добывать, теперь гасят Солнце. Я не хочу больше в этом участвовать… даже в марте, — добавила она, твердо глядя на Калерию Константиновну. — Лучше патрулировать в космосе…
Калерия Константиновна делала мне многозначительные знаки. Она не хотела, наверное, чтобы я сейчас сказала ей о папе. Я не сказала.
Буров стал мрачнее тучи. Должно быть, Елена Кирилловна попала ему в самое сердце. Она всегда била без промаха.
А я вдруг сказала:
— Еленочка Кирилловна, милая… У меня к вам огромная просьба.
— Да, мой Лю.
— Назовите мальчика… Митей…
Она пристально посмотрела на меня с экпана:
— Я слышала по радио сообщение, Лю. Я все знаю. Я горюю вместе с тобой. Но я не могу назвать сына именем твоего отца. Я уже назвала его.
— Вот как? — оживилась Калерия. — Как же?
— Друзья мои, — сказала подошедшая нянечка. — Мы уже утомили мамочку.
— Как же будет он называться? — строго спросила Калерия.
— Рой, — ответила счастливая мать. — Просто — Рой. Во имя роя чувств, надежд…
— Рой? — удивился Буров.
— Ну да, Рой. Разве это плохое имя?
Лицо Калерии покрылось пятнами.
Няня выключила телевизор, и я едва уловила лукавую улыбку на усталом, но прекрасном лице, растаявшем на светлом, матовом стекле.
— Поразительные капризы! — пожала плечами Калерия Константиновна и заторопилась к выходу.
Мы вышли вместе с Буровым. Я старалась понять, что он чувствует. Ведь ему в лицо было брошено обвинение. Я, потерявшая отца… и может быть, из-за него… я этого не сделала, а она… она отказалась работать с ним.
Я считала, что должна сказать что-то очень важное.
— Сергей Андреевич! Это неверно, что она сказала… Может быть, вам совсем не нужна моя помощь, но я хочу работать с вами. Я верю вам так же, как верил папа… Я постараюсь быть полезной… Я уже поступила на заочный факультет, но я не успела вам сказать… Я все стерплю от вас, буду делать все и за себя и за нее…
Буров посмотрел на меня, словно видел впервые. И улыбнулся. Не насмешливо, как раньше, а по-хорошему. У меня защемило сердце, я покраснела и тут же готова была себя возненавидеть. Ведь папа летел к Солнцу!.. А я? Я переживаю от улыбки мужчины.
Он сказал:
— Спасибо, Лю…
Мне было немного неприятно, что он так назвал меня.
— Спасибо, Люд, — словно поправился он. — Иной раз полезно сравнить двух женщин.
— А что вы… что мы теперь будем делать? Что искать?
Он взял меня за руку. Ой, кажется, мне придется неделю не мыть пальцы!..
— Знаешь, Люд, что такое движение вперед?
— Движение вперед — это борьба противоположностей, — услышала я голос Ладнова. Он догнал нас. Я и забыла, что велела ему ждать меня на тротуаре. — Простите, но, кажется, вы переходите на физику, и я могу оказаться не лишним.
Буров посмотрел на него не очень приветливо.
— Борьба противоположностей! — мрачно повторил он. — Чтобы заставить их бороться, нужно найти противоположное. Вы, Ладнов, теоретик. Взяв на себя тяжесть прогнозов и даже облачившись в мантию «судьи от физики», вы зачислили меня в паникеры… И все же я не перестаю уважать вас как теоретика.
— В восторге от этого. Чем могу служить?
— Допускаете ли вы, что у «Б-субстанции» должна быть ее противоположность? Не вытекает ли это из ваших же формул?
— Допустим, что вытекает. Я даже допускаю симметричную парность во всем, что существует в мире. Мы с вами хорошая этому иллюстрация.
— Может быть, в том, что мы противоположны — залог движения вперед?
— Остроумно.
— Так вы не думали об этом?
— Допустим, думал. Но мне не хотелось связываться с вами, Буров. А надо было засесть вместе, ругаться…
— Это я могу.
— Я тоже, — огрызнулся Ладнов.
— А если бы мы засели? — спросил Буров.
— Пришлось бы отказаться от многого. Наши нынешние теоретические представления о физических процессах слишком грубы. Вы счастливец! Вы допускаете умозрительные выводы. У меня не может существовать ничего, математически не доказанного.
— Вот потому-то вы и нужны мне. Ругайте меня, зовите паникером, сомневайтесь во всем… Но если вы в чем-то согласитесь, это будет истиной!
Я с восхищением смотрела на Бурдва.
— До сих пор мы оперировали с узенькой полоской явлений, законов, действующих сил, — продолжал Ладнов. — Взаимодействие электрических зарядов и электромагнитных полей, гравитационные силы. Грубо! Первое приближение. Нет! Ответ, почтенный мой Сергей Андреевич, нужно искать в незнаемом. Надо угадать природу внутриядерных сил с одной стороны и сил взаимодействия галактик — с другой. Разгадать циклопическую кухню в ядре галактики, откуда вырывается струя всего того, из чего строятся миры… Именно там взаимодействует ваша, буровская «Б-субстанция» и еще не открытая, ей противоположная анти-субстанция, если хотите «А-субстанция»!