Муля, не нервируй… Книга 2 (СИ)

— Ох ты ж! — схватился за голову Герасим, — как же оно так? Что же теперь будет?
А Печкина как прорвало:
— Она как нашла, прочитала и давай орать. А я аж обомлел весь, слова сказать не могу. Как заледенело внутри всё…
— Что же ты так? — покачал головой Герасим, — зачем такие вещи в бумагах хранишь? И бабе ещё дал рыться… бабу до документов допускать нельзя! Не знаешь, разве?
  
— Так-то оно так, — со вздохом согласился Печкин, — я давно ещё всё в кучу сложил, да и запамятовал как-то. Сколько лет-то прошло. А надо было найти, вот она и полезла… кто ж знал-то?
— И что теперь будет? — охнул Герасим.
Печкин только ниже опустил голову.
— Вот, что нашла! — к нам из кухни пришла Нонна с тарелкой котлет и банкой квашеной капусты, — как раз хорошо на закусь будет.
Судя по её глазам, она всё это время подслушивала.
— Так, — сказал я решительным голосом, — а сами вы как на Колыме оказались, Пётр Кузьмич?
— Да как… — вздохнул Печкин, — как все, так и мы. Отца потом тоже с семьёй сослали.
— А за что?
— Да он же жалел попов этих, вешать их не давал. И расстреливать не давал. И утварь церковную тоже жечь запрещал. Часть в музей велел отдать, а где вторая часть — не ясно. Вот и написали на него донос и под трибунал отдали. Но так как у него много было таких грамоток, то не расстреляли, а сослали вместе с семьёй.
— Так а почему вы Варваре Карповне об этом не рассказали? — удивился я.
— Дак он же занимался ликвидацией… возглавлял… — вздохнул Печкин тяжким вздохом.
— Капец, — тихо сказал я и скомандовал, — идём! Только говорить буду я.
— Погодь, Муля, — рассудительно встрял Герасим и разлил нам по стаканам самогон, — для храбрости. Как лекарство!
Мы выпили. Дополнительная храбрость в разговоре с Ложкиной отнюдь не помешает.
Я ухватил деморализованного Печкина под руку, и мы нашей небольшой делегацией отправились на дипломатические переговоры. Герасим тоже пошел с нами, как заинтересованная сторона. Нонна незаметно тоже увязалась следом.
У двери Беллы я замешкался и осмотрел всё своё воинство: Печкин был поникшим, словно незабудка после майской грозы, Герасим излучал умеренный оптимизм, а Нонна светилась от сдерживаемого любопытства.
Нормально, в общем.
Я постучал в дверь.
Сперва ничего не происходило, а затем дверь распахнулась и на пороге возникла озабоченная Лиля:
— Вы не вовремя, — сказала она нам нелюбезным голосом, — уходите!
— Лиля, ты решила стать между любящими сердцами? — грозно спросил я и опять громко икнул.
Лиля опешила и тихо пискнула:
— Муля, ты пьян. Мы её только-только успокоили, и ты снова сейчас начнёшь…
— Доверься мне! — сказал я ей почти трезвым голосом.
— Да! — компетентно подтвердил Герасим и для аргументации добавил, — брысь, Лилька!
Лиля посмотрела на нас, покачала головой, но пропустила.
Перед нашими глазами открылась эпическая картина: за столом сидели Белла, Полина Харитоновна, Муза и Варвара и пели печальную песню. Почти пустая бутылка из-под креплёного вина и стаканы стояли на столе. Закуски не было.
Ну, всё ясно.
Я шагнул в комнату, увлекая за собой Печкина.
Остальные, то есть Герасим и Нонна просочились тоже.
Лиля захлопнула дверь, и этот стук вывел поющих женщин из состояния печального анабиоза.
— Ты! — вскричала Ложкина, и глаза её налились кровью, — упырь! Упырище пришёл! Уйди с глаз моих, кровопивец!
Печкин съёжился.
— Ша, баба! — вдруг рявкнул Герасим и от неожиданности Ложкина заткнулась. — Сейчас Муля говорить будет! Слушать всем!
Тишина, что возникла в комнате, была абсолютной.
И я сказал:
— Варвара Карповна! Произошло досадное недоразумение.
— Да какое недоразумение⁈ — опять вскричала Ложкина, — этот…
— Я кому сказал цыц⁈ — опять гаркнул боевой Герасим. — Не перебивай! Знай своё бабье место!
— Так вот, — продолжил я, — вы, Варвара Карповна, увидели только часть этой истории и сделали абсолютно неверные выводы.
Ложкина опять вскинулась, хотела что-то сказать, но зыркнула на Герасима и промолчала, недовольно поджав губы. И только желваки ходили по её скулам. Остальные женщины сидели, словно воды в рот набрали. И даже глаза от стола не поднимали. Чтобы не нарываться, значит.
— Сейчас я докажу, что всё было совершенно не так, — сказал я, и Ложкина посмотрела на меня, как на врага, но опять промолчала.
— Аргументирую, — сказал я и начал излагать эту историю в правильном контексте, — да, отец Петра Кузьмича действительно возглавлял агитбригаду по борьбе с церковью. И в том числе в вашей деревне. Но он это делал, чтобы спасать священников…
— А моего отца… — вскричала Ложкина, но тут уже я повысил голос:
— Я не закончил! Извольте не перебивать, пожалуйста, товарищ Ложкина!
Ложкина как подскочила, так и плюхнулась обратно, глядя на меня широко раскрытыми глазами:
— Так вот, — сказал я обволакивающим голосом, — он действительно спасал священников. Так-то за религиозную деятельность им всем полагался расстрел. Сами же знаете!
Я посмотрел по очереди на всех. И все кивнули. Даже Ложкина кивнула, а я продолжил:
— Поэтому Кузьма Печкин, возглавляя отряд, делал всё так, чтобы их не расстреливали или не вешали, а ссылали с семьями на Дальний Восток и в Сибирь. Это была всё же лучшая участь, чем смерть. Без кормильца в то время семье было не выжить. А на Колыме жить тоже можно вполне нормально, сами знаете!
Ложкина несмело кивнула и опустила глаза.
— Что касается церковного реквизита, то Кузьма Печкин добивался того, чтобы эти вещи передавались в музеи и были сохранены для потомков. Но некоторую часть он прятал. За что тоже попал под донос и трибунал, и в результате был также сослан. Ведь вы же сами прекрасно знаете, что Пётр Кузьмич провёл все молодые годы на Колыме, как и вы.
Ложкина вспыхнула и покраснела, а я безжалостно продолжил:
— И вы сами знаете, что отказаться участвовать в агитбригаде он не мог. У него тоже была семья. Но всё, что он мог, он сделал. И я скажу так — он не погубил вашего отца, Варвара Карповна! Он, наоборот, сохранил вашему отцу и остальным родичам, жизнь! Вы благодарить должны Печкина, а не ругать его такими словами!
Выпалив эту тираду, я перевёл дух.
В комнате повисла ошеломлённая тишина.
Ложкина посмотрела на Печкина. А Печкин посмотрел на Ложкину.
Вдруг Ложкина зарыдала:
— Петюнечка-а-а-а-а….! — и бросилась ему на шею, забившись в рыданиях.
— Варюшенька-а-а-а…! — и себе заголосил Печкин, принимая раскаявшуюся супругу в объятия.
Белла, Муза и Полина Харитоновна шмыгали носами и утирали глаза, Лиля и Нонна рюмсали, даже не скрываясь. Даже Герасим смахнул предательскую слезинку.
Дав молодым супругами немного времени на перемирие, я сказал:
— И сейчас вы, когда поедите в Костромскую область, у вас будет возможность расспросить всё у сестры Петра Кузьмича и у других родственников, постарше. Они-то обязательно должны знать, что там было и где остальные церковные ценности. И это ваша миссия теперь!
Озадачив молодоженов, которые посмотрели на меня круглыми глазами, я сказал:
— А сейчас, коли развод отменяется, давайте праздновать второй день свадьбы, что ли. А то гостей пригласили, сейчас вот-вот придут похмеляться, а стол не накрыт даже.
— И картошка на плите греется! — охнула Полина Харитоновна, — уже и сгорела, наверное!
— Я выключила, — пискнула Нонна и все вдруг посмотрели на неё.
— А ты что здесь делаешь? — набросилась на неё Полина Харитоновна, — что тут вынюхиваешь?
— А ну тихо! — рявкнул вдруг Герасим, — Валюха — моя невеста! И я никому не позволю гонять её!
Все тотчас же забыли про Печкина и Ложкину и воззрились на Герасима и Нонну.
Герасим приосанился и с достоинством заявил:
— Завтра с утра идём в ЗАГС заявление подавать, значится!
Что тут началось.
Еле-еле удалось разогнать взбудораженных баб накрывать на стол (ну да, такие новости, сперва молодые хотели разводиться, потом перехотели, а теперь новые новобрачные скоро вот-вот будут!).