Лучшая ночь для поездки в Китай

Так что в туже ночь, после полуночи, я отправился в студию пешком. Я прошел по черной лестнице, потому что не хотел наткнуться на кого-нибудь, не хотел объяснять. Я знал, что, несмотря на все свое состояние, я почувствую, что вынужден дать представление, сказать маленькую речь, выехать на шоссе, мое сердце билось, как у кролика. Мне доставила определенное удовольствие мысль, что все они сидят, как на горячей сковородке, без хозяина своего шоу. Они, натурально, могут использовать Джейн, но она, в сущности, умственно отсталая, годами жаловалась, что ее привлекательная внешность не дает ей продвинуться на телевидении; никто не воспринимает ее серьезно, утверждала она. Факт состоит в том, что только ее привлекательная внешность в первую очередь и дала ей работу.
Я сваливал барахло со своего стола в сумку для стирки, позаимствованную в отеле, когда услышал, как открылась дверь, до меня долетел обрывок разговора в коридоре. Я выглянул. Это была Джессика, которая вернулась из аппаратной. Я открыл было рот, чтобы сказать что-нибудь, но осекся. Она теребила сережку и улыбалась чему-то своему. Потом перед ней открылась дверь и вышел кто-то еще. Это был оператор в потертой кожаной куртке.
Джессика обернулась, и, когда увидела меня, выражение ее лица сказало мне, что я снова ничего не понял.
 
Глава 8
Той ночью я вернулся в свою комнату в отеле и бросил сумку для стирки в шкаф. Я знал, что утром мне не захочется видеть, как она валяется на полу, что в этом будет какой-то вульгарный символизм. Несколько часов я смотрел телевизор, на удивление интересно, особенно новости, и еще фильм, о котором раньше писали, что старье. Думаю, я почувствовал, когда в голове прояснилось. Словно вытер стол, так сказать, и теперь готов, теперь доступен. Прочитал первую главу романа, который любил в детстве; пару недель назад увидел его в букинистической лавке и с жадностью ухватил.
Потом выключил свет, стал лицом к окну и к миру снаружи, занавески открыты. Я слышал гудок автомобиля восемнадцатью этажами ниже, слышал женский голос в коридоре, мне показалось, я даже чувствую запах ее духов, и вот уже — блам — меня нет, я шагаю по той самой булыжной мостовой. Это была жаркая ночь в тропиках; можно было слышать, как шумит фиеста в другой части города. Я заметил тучного мужчину с сальными волосами, стоящего в дверях. Он курил сигару. На нем была кричащая туристская рубаха, бирюзовая тряпка с певцами из «Музыканта». Должно быть, он купил ее в аэропорту. Даже не касаясь ее, можно было понять, что в ней нет ни нитки чистого хлопка.
Я сказал:
— Что вы здесь делаете?
— Появилось немного свободного времени, — ответил он.
Можно было точно сказать, что он пьян.
Я сказал:
— Вы следите за мной здесь?
— О чем вы говорите? — ответил он. — Я в отпуске.
Я сказал:
— Ладно, у меня все равно нет времени с вами разговаривать.
Он сказал:
— Вы думаете, мне много дела до парня, который свистнул пару пилюль?
Это меня остановило.
— Что вы сказали?
— Куда вы направились? — спросил он, пыхтя сигарой.
Я сказал:
— Хочу кое-кого повидать.
— Не возражаете, если я пойду следом?
— На самом деле возражаю. Это личное.
Мои слова не произвели на него впечатления. На самом деле было похоже, что он ждал от меня чего-то в этом роде.
— Тебе не везет, парень, — сообщил он.
Я сказал:
— Что вы хотите этим сказать: не везет?
Он ответил:
— Ты использовал все свои визиты.
— Кто это сказал?
Его толстые мокрые губы растянулись в предчувствии удовольствия.
— Не думаешь же ты, что можешь заскакивать сюда всякий раз, как тебе захочется, ведь не думаешь?
— Мне нужно идти, у меня мало времени.
Когда я уже отходил, он сказал:
— Есть правила, вы знаете.
Я продолжал шагать.
— С такими людьми, как вы, всегда так. Они не думают, что к ним можно применить правила.
Я продолжил шагать. Еще один гудок снизу, из-под окна моего отеля, точно такой же, как предыдущий. Кто-то запирает машину, мой сон провалился между гудками. Я прижался к окну, но я совершенно проснулся. Как будто я проспал целую ночь, словно мне для этого не обязательно было ложиться в кровать.
 
Не торопи события, думал я. Тут нет гонки. Отправляйся обратно сегодня же ночью; отправляйся завтра. Никакой разницы. Я включил настольную лампу. На рассвете этот яркий свет — единственный, который можно видеть из отеля по всему городу. Он разливается по скаковым дорожкам на ипподроме, охватывает кампус университета, здание парламента; он двигается к той части города, которую я едва знаю, к той зоне, где время от времени видишь кровь на тротуарах. Утренний бегун описывает овал, вокруг, снова и снова (как монотонна жизнь), а я стою голый у окна и размышляю: не из-за чего злиться. Сон придет, сон придет, сон придет.
Я повесил на дверь надпись «Не беспокоить», я задернул занавески, я слушал, как встает человек в соседнем номере (звонил будильник), я принял душ (очень легкий), потом посмотрел бойкое утреннее ток-шоу, пока сосед одевался. Затем — банг, дверь хлопнула, звякнули ключи, он ушел на целый день, и весь отель погрузился в тишину, глубокую, как в могиле. Но я не попал обратно на карибское побережье. Я отправился в Париж. Я сказал таможеннику:
— Думаю, я сел не на тот самолет.
— Vous dite quoi? [4] — сказал он без намека на улыбку.
Из шоу никто не звонил. Я раньше уже уходил с работы, я знаю, как это бывает; и все же, в данных обстоятельствах, я был немного удивлен. В тот же вечер я сидел со стеклянными глазами в кафе в Иорк-вилле, когда увидел ведущего дневных новостей. Он был милый парень, мне он нравился, несмотря даже на то, что когда он говорил с вами, даже в лифте, то говорил громким «эфирным» голосом. К своему беспокойству, я обнаружил, что репетирую маленький спич о том, как все нормально, как я рад, что ушел, но это не понадобилось, потому что когда он заметил меня, то быстро опустил глаза, словно молот упал на наковальню, и перешел на другую сторону за квартал от меня. Не думаю, что его можно обвинять. У него были планы на карьерное продвижение, и он не хотел, чтобы его заметили с кем-то из другой команды.
Но дни были долгими. Лишенные структуры, они казались бесконечными; я просыпался каждое утро в одно и то же время, сразу после десяти, и делал себе сырный омлет из трех яиц.
— Если вы будете продолжать есть весь этот сыр, то кончите сердечным приступом, — сообщила мне женщина в супермаркете. Я подумал: прекрасно.
Потом я пошел прогуляться по Йонг-стрит, но едва дошел до перекрестка, как неожиданно, таинственным образом все стало унылым и нагнало на меня депрессию; улицы слишком широкие, может быть, слишком много открытого пространства. Тогда я повернулся и медленно пошел к такому же перекрестку чуть пониже Квин — еще один угол, где странным образом все возможности, казалось, увядали на глазах. Как объяснишь это кому-нибудь?
Я пошел домой, но еще даже не наступил обед. Я посмотрел телевизор. Около полудня я почувствовал, как сердце у меня забилось, а руки стали мокрыми. Я ничего не мог с собой поделать. В первые несколько дней я переключал канал, избегая своего шоу, но на третье утро подумал: к черту это. Вы никогда не угадаете. В моем кресле сидела не Джейн. А мой босс. Мой траханый босс. За несколько месяцев до этого он исчез на праздники, пара недель в Санта-Люсии. Вернулся помолодевшим. Он сидел по утрам на утренней планерке, и его лицо было натянуто, словно тугой чулок, и каждый думал: бог мой, он выглядит таким посвежевшим. Джессика сказала, что он, должно быть, чокнулся. Но это не было похоже на правду. А потом ты понимал, что с ним такое: он сделал подтяжку лица. Маленькая подтяжка кожи там, за ушами. Я думал: это дурацкий мир, который я совершенно не прочь покинуть.