Скандал на Белгрейв-сквер
В полночь она снова оказалась рядом с тетушкой Веспасией, и они в спокойном и приятном молчании прошли по комнатам. Дойдя до террасы под танцевальным залом, женщины заметили лорда и леди Байэм. Свет китайских фонариков, мягко падавший на лицо и темные волосы женщины, придавал ей некую загадочность.
Они обменялись скупыми фразами, а затем разговор от светских новостей перешел к тому, что их всех интересовало, – к политике. Само собой разумеется, речь зашла о предстоящих выборах. Имена Рэдли или Фитцгерберта, естественно, не произносились, но то и дело упоминались какие-то обстоятельства или факты, касающиеся в той или иной степени конкретных личностей. Не раз Шарлотта ловила на себе взгляд Элинор Байэм, и они невольно обменивались улыбками.
– Конечно, все это очень сложно, – заявил лорд вполне серьезно и без всякого превосходства, которое Шарлотта так не терпела в чиновниках высокого ранга. – Редко когда принимаются финансовые решения, затрагивающие лишь определенную группу людей или чей-то конкретный интерес. Мне кажется, некоторые из наших будущих реформаторов это не понимают. Деньги представляют богатство, но сами богатством не являются.
– Я этого не понимаю, – с подкупающей искренностью призналась Элинор. – Мне казалось, что деньги всегда были наиболее очевидной формой богатства.
– Деньги – это просто бумажки, моя дорогая, – с едва заметной улыбкой объяснил Байэм. – В лучшем случае это золото, товар весьма ограниченного пользования. Его не съешь, в него не оденешься, оно не сможет удовлетворить и другие жизненные потребности. Оно приятно глазу и не подвержено порче и времени, но менее полезно, чем сталь, и неизмеримо менее нужно и полезно, чем уголь, древесина, хлопок, зерно, шерсть и мясо.
– Я не понимаю тебя, – возразила неудовлетворенная ответом мужа Элинор.
В эту минуту к ним присоединился молодой человек с тяжелыми веками, затенявшими яркий блеск его глаз, с крупным носом и необычайно красивыми вьющимися темно-каштановыми волосами, небрежно подстриженными и уже изрядно отросшими. Он не раздумывая присоединился к разговору, не представляясь сам и не ожидая, что кто-то его представит.
– Деньги – это средство, с помощью которого цивилизованный человек договорился совершать обмен товарами намного быстрее и проще, но это всего лишь механизм. – Он протянул вперед свои длинные, нервные руки. – И если договор не соблюдается – потому что в одних руках сосредоточился весь товар, достойный обмена, – тогда деньги, как средство обмена, теряют свое значение, они никому не нужны. Каравай хлеба – всегда каравай хлеба. Он может прокормить человека в течение нескольких дней. А вот кусок бумаги будет стоить столько, сколько мы ему определим, не меньше и не больше. Если этот договор нарушается, наступает финансовый кризис, анархия. – Он по очереди взглянул в глаза каждому. – Именно это происходит, когда мы даем людям деньги в долг под непомерные проценты, а платим им так ничтожно мало за их товар и труд, что они никогда не смогут вернуть нам долги. Поскольку правила устанавливаем мы, цены тоже наши, и мы держим должника в руках.
– Это действительно вас так волнует, мистер… – с интересом обратилась к юноше Веспасия, но, не зная его имени, запнулась и поэтому не стала критиковать его манеры, чего так опасалась Шарлотта.
– Питер Валериус, – представился молодой человек, чуть покраснев, что самому приходится это делать. – Простите. Да, я взволнован.
Шарлотта, как хозяйка, постаралась тут же всех перезнакомить, начав, конечно, с тетушки Веспасии. Она не могла вспомнить, слышала ли имя этого юноши, когда встречала гостей, и теперь не решилась спросить, был ли он приглашен.
– Ростовщичество в виде ли сделки одного человека с другим или в международном масштабе, когда сделка заключается между странами, – это одно из самых гнусных видов человеческой деятельности. – Валериус повернулся к Шарлотте. – Надеюсь, что торговля и банковская деятельность станут объектом пристального внимания мистера Рэдли.
– Я уверена в этом, – быстро сказала Шарлотта. – И намерена сама ему это подсказать. Он очень болезненно реагирует на любые проявления социальной несправедливости.
– Но он может не получить поддержки от своей партии, – предупредил ее Валериус, словно забыв о присутствии лорда Байэма, хотя стоял рядом с ним. – Он не завоюет этим себе друзей, и, разумеется, у него будет мало шансов продвинуться по службе.
– Я не думаю, что он ставит перед собой цель добиваться высоких постов, – искренне возразила Шарлотта. – Он вполне будет доволен оказанием помощи тем, кто этого заслуживает.
Юноша внезапно улыбнулся широко и весело. Улыбка на его лице была естественной и обаятельной.
– Вы таким же образом намерены выяснить взгляды мистера Фитцгерберта? – с ироничной усмешкой высказал предположение Байэм.
– Конечно, – искренне ответил Валериус, глядя на собеседника широко открытыми глазами. – Разве не для того устраиваются эти великолепные балы? Чтобы узнать, кто во что верит, кто за что готов бороться, насколько упорно и с какой степенью риска…
– Достаточно откровенно, – с сожалением промолвил Байэм. – Теперь я понимаю, почему вы сами не баллотируетесь.
Лицо Валериуса чуть покраснело; впрочем, он не был смущен. Но прежде чем молодой человек смог продолжить спор, им помешала герцогиня, двигавшая-ся к ним, как галеон под всеми парусами, в окружении трех дочерей.
– Моя дорогая леди Байэм, – произнесла она зычным контральто. – Как я рада видеть вас. Какой великолепный бал! – Приблизившись, она лишь немного понизила голос, что уже означало почти конфиденциальность беседы. – Меня почти убедили, что это собственный дом миссис Рэдли – во всяком случае, так поклялась мне леди Биглоу. Кто знает, ведь нынче принято снимать чужие дома для приемов, если считают, что собственный недостаточно шикарен. – Бесцветные глаза герцогини многозначительно округлились. – Как можно составить представление о человеке, когда даже не знаешь, принадлежит ли ему вся эта мебель? – Она наклонилась к леди Байэм. – Расскажите мне подробнее о Джеке Рэдли. Кто он, вы знаете его? Должна признаться, я ничего о нем не слышала. – Герцогиня словно не замечала присутствующих.
Шарлотта поймала весело-насмешливый взгляд лорда Байэма. В нем не было неприязни.
Элинор, сделав глубокий вдох, повернулась вполоборота к Шарлотте, словно намереваясь представить ее герцогине, но та продолжала засыпать ее вопросами.
– Надеюсь, он не радикал? – Герцогиня грозно уставилась на Элинор. – Не переношу радикалов, им нельзя доверять. А что думает лорд Энстис? Пожалуй, я устрою бал и приглашу мистера Рэдли – и, разумеется, мистера Фитцгерберта тоже. Я сама в них разберусь. Вы собираетесь в этом сезоне в Хенли?
– Да, конечно, – ответила Элинор. – Я люблю яхты, а если погода будет хорошей, то это прекрасная возможность провести летний день. А вы, ваша светлость?
– Конечно. У меня три дочери, которых надо выдать замуж, а, как вам известно, регата – это великолепная возможность. – Она многозначительно кивнула. – Лорд Рэндолф Черчилль сделал предложение мисс Джером через четыре дня после того, как познакомился с ней в Каус на регате.
– Я слышала, что лорд и леди Мальборо были решительно против этого брака, – сказала Элинор. – Правда, то было давно и не смогло помешать их браку.
– Что ж, она была американкой, – заметила герцогиня. – Не всякий готов жениться на американке, какой бы красавицей она ни была и как бы ни были нужны жениху деньги. Например, я не уверена, что решилась бы на это. И тем не менее я буду в Хенли на регате, можете мне поверить… – Она оглянулась вокруг, чтобы убедиться, что ее дочери рядом с ней. Успокоившись, продолжила разговор: – К тому же Хенли – единственное место, где невозможно встретить эту ужасную миссис Лангтри. В Лондоне все знатные леди должны приглашать к себе это жалкое создание, иначе принц Уэльский и весь клан Мальборо отвернутся от вас. Вот как обстоят дела.
– Лучше отказаться от привилегий, чем принимать у себя тех, кто тебе неприятен, – откровенно заявила Элинор.