"Фантастика 2023-138". Компиляция. Книги 1-26 (СИ)
С воодушевлением я принялась рассказывать, что еще собираюсь изменить в новом доме, и не заметила, когда к нам присоединился Иван.
— Какая библиотека? — спросил он возмущенно. — Кабинет там мой будет, как раз окнами на восток.
— Это еще зачем? По ночам работать собираешься?
Мы заспорили, распределяя комнаты, Мамаев как-то незаметно ушел, оставив нас препираться.
— Гостевую еще, — перечисляла я на пальцах, — детскую.
— Две, — возражал Иван. — И это только для начала.
Я открыла рот для хлесткого ответа и с этим раскрытым ртом некрасиво, по-бабьи разревелась. Чародей опешил, обнял меня, посадил к себе на колени:
— Ну что ты, бешеная… Фима…
— Я боялась, — гундосо бормотала я ему на ухо. — Потому что я богатая, а ты не захочешь из-за этого со мной жить. Если люди про тебя «примак» говорить будут, я…
— Ты их огнем сожжешь или снами замучаешь. — На Зорина я не смотрела, но голос его был полон смеха. — Обещаю сразу же тебе жаловаться, если меня кто словами поносить надумает.
— Болван.
— Нет! Я лучше имена болтунов записывать буду, чтоб ты потом их скопом карала, первого числа каждого месяца по списку.
Расхохотавшись, я прижалась лбом к плечу Ивана, он шепнул:
— Из нас двоих, милая, мужчина, по случайности, я, и разбираться с обидчиками — моя обязанность и мой долг. А в молве обиды нет, люди сильные ею пренебрегают.
— А мы сильные.
— Особенно ты, — поцеловал Иван меня в висок.
Я повернула лицо, встречаясь с его губами ртом, и мы долго самозабвенно целовались. Мне было мало, мне всегда было мало Ивана.
— Скорее бы уже пожениться, — проворчала я недовольно.
— Пять дней подождешь?
— Что? — Мне показалось, что я плохо расслышала.
— Седьмого сеченя. Ты согласна?
— Да…
— Погоди. — Он ссадил меня на диваи, опустился коленями на пол. — Серафима Абызова, ты выйдешь за меня замуж?
— Да.
— Мы обвенчаемся тайно, не получив благословения родителей, у нас не будет приема с гостями и свадебного кортежа. Ты согласна?
— Да!
Это троекратное согласие будто скрепило нас волшебной клятвой, я ощутила порыв ветра в волосах, брызги воды и жаркое пламя в солнечном сплетении.
Самым трудным оказалось хранить тайну. Я настолько лучилась счастьем, что чудом не воспаряла над бренным миром. Пять дней я была сама не своя, но умудрилась с девицей Фюллиг посетить модисток и заказать платье.
Маняша меня избегала, но я, подлая, даже испытывала от этого облегчение. Она подолгу гуляла с Бубусиком, сопровождала горничных на рынок и каждое утро уходила в церковь.
Пошить что-то приличное за столь короткое время было решительно невозможно. Так сообщили мне мастерицы, торгуясь, но задачу исполнили. Правда, на примерки пришлось являться в день по несколько раз, и ушлые газетчики в статейках риторически интересовались, уж не мужчина ли стал причиной, по которой барышня А., покинувшая не так давно гостеприимный дом кузины Б., обновляет гардероб?
К слову, о кузине. О ней я вообще не думала.
Евангелину Романовну шеф с началом года завалил работой, она жаловалась мне, забегая по-соседски, но зеленые ее глазищи горели воодушевлением.
Чародейский приказ был задействован для охраны императорского приема и следующего за ним бала, поэтому праздник мне предстояло провести вдвоем с Маняшей. Марты отпросились встречать с какими-то подружками и упорхнули, накрыв, впрочем, стол.
Мы сели за него часу в девятом, поговорили о разном неважном, преувеличенно внимательно наблюдали потешные ковыляния Бубусика. Мне стало стыдно и противно. Вздохнув, я наконец сказала:
— Прости меня, пожалуйста…
— Прости…
Мы с нянькой заговорили одновременно, и обе замолчали.
— Маняша, я замуж выхожу. — Смотреть в ее искаженное страданием лицо было невыносимо, я отводила взгляд. — Тайно, завтра, за Ивана, и… Прости…
Замерев, я ждала ответа, поэтому ритмичное кряхтение меня несколько обескуражило.
— Дитятко! — Я подняла голову, Неелова смеялась, вытирая ладонью глаза. — Дурочка моя блаженная. Ты потому сама не своя последние дни? Боялась своим счастьем меня потревожить?
— Ну да. — Обниматься через стол было неудобно, поэтому я подбежала к няньке. — А ты за что прощения просила?
— За похожее.
Маняша гладила меня по голове, в волосах что-то запуталось, я схватила ее руку, посмотрела на кольцо с рубином и ахнула:
— Вы с князем обручились?
Женщина кивнула:
— Ему это дорого стоить будет, но он решил и титулом, и положением пренебречь. На Руян мы уедем, дитятко. Тамошняя резиденция в личное владение Анатолия Ефремовича отписана.
— А старая княгиня?
Маняша пожала плечами:
— Недовольна, и я ее понимаю прекрасно. Как, то бишь, это называется? Морганический брак?
— Морганатический, — поправила я с улыбкой. — Смешная ты моя, Мария Анисьевна.
И мы просидели с нянькой всю ночь, вспоминая прошлое и мечтая о будущем. А на рассвете за ней приехал князь Кошкин, Маняшин кофр погрузили на обычного извозчика, я тихо и светло поплакала, стоя на крыльце и глядя им во след.
А потом плакать перестала, потому что в полдень мне предстояло идти под венец с Иваном Ивановичем, и с опухшими глазами делать это было решительно неприлично. Я отправилась почивать, чтоб хоть пару часов отдохнуть.
Евангелина Романовна Попович застала меня в постели, когда явилась с визитом за два часа до полудня. Ее впустила одна из Март, сама убежав в гардеробную, заканчивать с платьем.
— Доброе утро, — по-кошачьи зевнула я. — Хочешь чаю?
Геля отказалась, поморщилась, будто готовясь оторвать присохший к ране бинт, и выпалила:
— Наталья Наумовна Бобынина нынче пыталась на себя руки наложить.
Первая моя мысль оказалась гадкой: «Вот сыскарка рыжая, не могла с этими новостями до завтра подождать?» Я себя немедленно укорила.
— Пыталась?
— Жива она, жива. — Геля отчего-то принялась обмахивать меня носовым платком и повела к кушетке. — Водички попей. Вот умница…
Выбив зубами дробь о края стакана, я посмотрела на чиновницу и спросила жалобно:
— И кого она в прощальном письме виновником указала? Меня или Ивана Ивановича?
— И злую судьбу до купы. Все довольно перфектно обставила, в платье бальное облачилась, подозреваю, в то, которое ты для себя готовила, нарумянилась, духами набрызгалась. А еще подле нее флакончик с мышьяком лежал. Этот пузырек меня и сбил поначалу, но я рассмотрела его повнимательней и заметила, что у него стекло треснуло, а пробка притертая на месте.
Попович наконец, увлекшись рассказом, присела в кресло:
— И главное, все признаки отравления мышьяком наличествуют: и покорежило барышню судорожно, и рвоты лужа. Думаю, что за ерунда? И главное, запах-то неправильный у этой лужи, не мышьяковый, не чесночный, и цвет уж больно радужный.
Меня от описаний замутило, я попила водички. Удивительно, сыскная барышня боится покойников до обмороков, а осмотр бестрепетно провела.
— И что оказалось?
— Навскими пилюлями Наталья Наумовна травилась, — уверенно ответила Геля. — Оттого леденцовое разноцветие она из себя и извергала, а сама рвота от твоих аптекарских пастилок воспоследовала.
Я кивнула, припомнив, как кузина оборачивала горсть пилюль салфеткой и прятала в ящик. Она даже не поняла, что я в жестянке рвотное принесла! Даже не почувствовала, как Иван ее колдовством излечил!
— А из этого мы вполне можем заключить, что помирать барышня Бобынина не планировала, а хотела, чтоб ее, навским дурманом ослабленную, красивую и нарядную, обнаружили.
— Какой скандал! И как это похоже на кузину! — пробормотала я.
— Я чего к тебе с визитом явилась. Предупредить. Блаженную Серафиму А. нынче весь Мокошь-град полоскать примется, поэтому ты затаись, сколько-нибудь пережди.
Я наклонилась к Геле и взглянула на циферблат ее часиков. Четверть одиннадцатого.
— Ты освободилась уже на сегодня, Гелюшка, или на службу должна вернуться?