"Фантастика 2024-180". Компиляция. Книги 1-29 (СИ)

Вскоре вокруг не остается ни одного трупа. А в воздухе пахнет какой-то химией. Философ понимает, что это зачистка. Некие силы освобождают город, изгоняя не только живых, но и мертвых. Страшно представить, что творится на городских кладбищах. Философ не думает об этом. Его беспокоят черные шары, о которых говорил милиционер. Он внимательно осматривается, но ничего подозрительного поблизости не обнаруживает. По крайней мере, в той части улицы, где он находится.
— Эй, Третьяковский!.. — доносится из ближайшей подворотни голос Корабельникова. — Где ты, писатель хренов?.. Я нашел пару великов. Вроде, целые!
Он действительно выкатывает два велосипеда. Философ седлает один из них, пробует проехать с десяток метров. Двухколесная машина скрипит, но едет. Поэт присоединяется к нему и они начинают продвигаться к окраине города, в предместьях которого и живет баснописец. В городе тихо, он действительно словно вымер. Оба велосипедиста то и дело вынуждены объезжать брошенный скарб, а также — поломанные транспортные средства, вышедшие из строя или просто не заправленные впопыхах малолитражки, велосипеды с восьмерками передних колес, опрокинутые мотоциклы, но чаще всего разный бытовой хлам. Людей нет — ни живых, ни мертвых. Даже — мародеров. Даже дома выглядят так, словно они вот-вот обрушатся. Оконные рамы перекошены, двери сорваны с петель, на брусчатке блестят выбитые стекла. Под велосипедными шинами то и дело шелестят разбросанные бумажки. Все они почему-то одинакового размера и цвета. Корабельников останавливается, слезает с велика и подбирает несколько бумажек.
— Деньги! — изумленно бормочет поэт. — Сплошь трешки!
— Брось! — брезгливо произносит Философ, но баснописец все же запихивает за пазуху пучок зеленых купюр.
Наконец, они сворачивают с магистральных улиц на тихие улочки окраин и спустя еще полчаса оказываются во дворе загородного коттеджа Корабельникова. Оказавшись у себя дома, баснописец вытряхивает из холодильника всю имеющуюся у него снедь, достает из бара пару бутылок. Выдергивает зубами пробку из горлышка, прикладывается к нему. На лице у него появляется блаженная улыбка. Сделав еще несколько глотков, хозяин дома протягивает бутылку гостю. Выпив и перекусив, они заваливаются спать.
Философу снится детский голос, который повторяет: «Нет, нет, не хочу, не хочу! Это неправильно! Так быть не должно! Оставьте все как есть! Я не пойду с вами! Не заставите!»
«Это же Илга…» — думает Философ во сне и просыпаясь, вскрикивает:
— Илга!
Неподалеку на кушетке, завернувшись в сдернутую с окна штору, храпит Корабельников. Большое окно с частым переплетом неожиданно проясняется. Лунный свет заливает комнату и будит баснописца. Словно лунатик поднимается тот, подходит к окну и распахивает створки. Лунный свет становится ослепительным. Корабельников поднимает голову и начинает истошно, срываясь на визг, орать, тыча пальцем в ночное небо. Философ вскакивает как ошпаренный, хватает возле холодного камина кочергу, замахивается и только тут замечает, что кроме них с поэтом, никого в гостиной нет.
Философ подбегает к окну и видит луну — круглую, маленькую, ослепительно яркую. Что-то не так с этой луной, но что — на первый взгляд понять невозможно. И в следующий миг он понимает, что его смущает. С луной все в порядке, если не считать, что она двойная. И это не от того, что у Философа двоится в глазах после перепоя, рядом с первой висит ее точная копия. Между ними протискиваются тучи и кажется, что какой-то незримый исполин рассматривает грешную землю через позолоченное пенсне.
Баснописец валится на колени и начинает молиться:
— Господи милосердный, прости меня грешного! Пресмыкался. Прелюбодействовал. Подхалимничал. Передирал у других. Продавал коллег. Подкупал критиков. Пускал пыль в глаза. Прости! Покину сие гнездо разврата. Перестану писать. Поступлю в монастырь. Пощади!
— Перестань! — отмахивается от него Философ. — Нашел время каяться…
Тучи затянули обе луны. Вернее — одну единственную, потому что свет теперь просачивается только с одной стороны. Корабельников поднимается с колен. Кидается в прихожую, возится там, потом до слуха гостя доносится резкий хлопок. Встревоженный, Философ бросается на звук и почти сразу натыкается на безжизненное тело хозяина. Герой Советского Союза, человек, который с двумя артиллерийскими расчетами дрался против десяти фашистских танков, после войны польстившийся на легкий хлеб литературной халтуры не выдержал укоризненного взгляда небес и покончил счеты с жизнью.
  
Философ возвращается в комнату, берет недопитую накануне бутылку водки, отпивает из горлышка и тут же с отвращением сплевывает на пол. Переступив через труп хозяина дома, Философ надевает плащ и выходит из коттеджа. Надо бы сообщить в милицию о самоубийстве, но милиция бежала вместе с остальными городскими властями и самими горожанами. Стремительно светает. Философ смотрит на часы — без десяти пять. Голубев сказал, что Тельма будет на автостанции. Надо успеть. Он берет один из велосипедов и катит в нужном направлении. Благо — недалеко.
Наступает утро. Философ едет на велосипеде по шоссе, старательно объезжая разбросанное тряпье, брошенные чемоданы, детские игрушки, расколотые вазы и цветочные горшки с умирающими комнатными растениями. Возле здания, на фронтоне которого написано: «АВТОСТАНЦИЯ», он спешивается. Вокруг никого, но тишины нет. Отовсюду слышится потрескивание, шорохи, шелест. Тучи расходятся, между обветшалых стен домов просачиваются лучи восходящего солнца. Город становится прозрачным, будто нарисованном на стекле. Рядом останавливается «ГАЗончик» с откинутым брезентовым верхом. В нем сидят Голубев, осунувшийся и похудевший и Тельма — усталая и угрюмая.
— Садитесь! — говорит врач, распахнув дверцу.
— Благодарю! — отвечает Философ и забирается на заднее сиденье. — Рад видеть тебя, Тельма.
— Взаимно, — откликается она.
— Где дети?
— С детьми все в порядке. Игорь согласился, а Илга — отказалась.
— Отказалась — от чего? — уточняет Философ. — Ты так и не сказала мне — где она? Я видел Люсьену, но с нею не было дочери.
— На хуторе она, у бабушки, — отвечает девушка. — Она отказалась, поэтому — на хуторе.
— Да от чего она отказалась и, заодно, на что согласился Игорь? Он хоть знает, что отец его погиб?
— Знает. Он теперь все знает. А для того, чтобы удовлетворить твое любопытство, придется прочесть целый курс.
— Ладно, держите при себе свои секреты!
Вездеход катит по городским улицам, подпрыгивая на брошенных чемоданах и детских колясках. Философу хочется закурить, еще больше — выпить, а еще больше — задавать вопросы. Он держится, но надолго его не хватает. Тельма протягивает ему бутылку, а затем — пачку сигарет. Философ расценивает ее отзывчивость, как разрешение спрашивать.
— А где же ваши мертвецы, инсектоморфы то бишь? — интересуется он. — Идут пешком?
— Мертвецов нет, — отвечает врач. — Они выполнили свою миссию и нашли окончательное успокоение.
— Какую миссию? Напугать до смерти городских обывателей?
— И это тоже. Сами понимаешь, что иначе обывателя не сдернешь с насиженного места, но главное, что мертвые покинули эту землю, чтобы окончательно очистить ее для нового посева.
— Отлично, но ты не ответил мне про инсектоморфов.
— Инсектоморфов тоже больше нет. Можешь считать, что их не было.
— «Где лебеди? — А лебеди ушли. А вороны? — А вороны остались…» — цитирует Философ.
— Здорово сказано, — ворчит Голубев, — но один старый жирный ворон смертельно хочет спать…
— И еще сказано, — не унимается его собеседник: — «Я — это бросок природы, бросок в неизвестное. Может быть, во что-то новое, а может быть, в ничто!»
— И это отменно сказано, — соглашается врач. — Тебя куда подбросить?
— Черт его знает, я бы хотел найти свой чемодан, там моя папка с рукописью.
— Да вон твой чемодан. У тебя под ногами. Скажи спасибо Тельме, это она его разглядела среди груды хлама.