Все романы (сборник)

Он помолчал, но так и не дождался ответа. Мальчик по-прежнему не поднимал глаз. Мэгги подалась вперед, губы ее приоткрылись. Тяжело дыша, она то сжимала, то разжимала сложенные на коленях руки.
— Так вот, — продолжал Генри, — если я определю тебя в школу, будешь ты вести себя примерно и усердно учиться? Постараешься не осрамить своих родных?
— Да, сэр, — едва слышно ответил мальчик.
— Ты не станешь задирать нос и бездельничать, не забудешь отца с матерью, которые не жалели трудов, чтобы вырастить тебя?
— Нет, сэр.
— Твой отец говорит, что ты умеешь читать, писать и считать.
— Да, сэр.
— Что ж, хорошо, — покорно сказал Генри. — Только давайте действовать разумно. Сперва пускай походит год в школу, посмотрим, что получится. Если через год мы увидим, что он способен к математике и все такое, ну и, разумеется, если он и в самом деле хороший, усидчивый, прилежный паренек, тогда я охотно дам ему солидное коммерческое образование. Может быть, со временем удастся обучить его бухгалтерии или чему-нибудь в этом роде. И если он будет по-прежнему примерно вести себя, то, когда он станет постарше, я попытаюсь его пристроить. Я думаю, мой двоюродный брат по моей рекомендации не откажется испытать его в деле. А уж дальше от него самого будет зависеть, далеко ли он пойдет.
— Спасибо вам, сэр, — неуверенно начал Билл. — А в этих школах математике учат? Я хотел бы сделать из него настоящего…
— Артур, — позвала Беатриса, — поди сюда, пожалуйста. Он подошел послушно, но точно нехотя, и остановился, по-прежнему глядя в пол .
Видя, что мужчины уже снова поглощены разговором, а Мэгги внимательно прислушивается, Беатриса наклонилась к мальчику и тихо спросила:
— Чем ты огорчен, дружок? Тебе разве не хочется в школу?
Он все молчал и только переминался с ноги на ногу.
— Ну, скажи. Неужели тебе не хотелось бы знать больше, чем ты знаешь теперь?
— А как же.
— А в школу ходить не хочешь? Ты что же, боишься?
— Нет, мэм.
— Тогда в чем же дело?
Он медленно повернул голову, поглядел на Мэгги и снова опустил глаза.
— Мама будет плакать…
Так вот оно что!
— Скажи, Артур, твоей маме сейчас легко?
Он покачал головой.
— Ну вот видишь. Ей и не может быть легко, пока твой отец так терзается из-за того, что ты не учишься. Если ты поедешь в школу, ты сможешь приезжать на лето домой, к маме. И, наверно, ты и сам увидишь, что у нее станет гораздо легче на душе. И вот что еще я тебе скажу. Маме теперь уже никогда не будет так трудно. У вас будет новый дом, и новая парусная лодка, и хорошая корова…
Впервые мальчик поднял голову, и слова замерли у нее на губах. Да, глаза у него синие. Но таких синих глаз она еще никогда не видала. Это была сапфировая синева морских глубин, и глядели они не на нее, а сквозь нее, в бесконечность, Но откуда в них такая скорбь?
Не сразу ей удалось снова заговорить.
— Не тревожься о маме. Твой отец спас наших детей, и мы бесконечно благодарны ему. Мы позаботимся о ней. Скажи мне, ты в самом деле хочешь выучиться математике и стать механиком?
— Я постараюсь. Отец так хочет… Голос его оборвался.
— Я знаю, ты будешь стараться изо всех сил. Но, может быть, ты хотел бы стать кем-нибудь еще?
Он молча кивнул. Она притянула его к себе.
— Кем же? Мы будем рады помочь тебе. Если бы ты мог выбирать, кем бы ты стал?
Какие трагические глаза! Она крепче обняла его.
— Ты не хочешь сказать мне?
Наконец он решился.
— Я хочу… колоть свиней, — шепнул он.
Хорошо, что она давно уже выучилась владеть своим лицом и оно не выдало ее. Она просто на миг опустила ресницы, и мальчик так и не узнал, как резанули ее его слова.
В этом краю вересковых равнин, на отдаленных фермах скот забивали за небольшую плату странствующие мясники, они же заодно от случая к случаю торговали рыбой и перепродавали свиней и телят. Только вчера, проходя мимо фермы, стоявшей на высоком холме, она отвернулась, чтобы не видеть, как рослый детина с жестоким и грубым лицом тащит на убой визжащую свинью.
И, помолчав лишь одно короткое мгновение, она спросила по-прежнему тихо и ласково:
  
— Почему тебе этого хочется, милый?
Мальчик снова отвел глаза.
— Свиньи так вопят… Я бы убивал их быстро.
У нее сжалось сердце. А ведь ему и тринадцати нет… Блаженны милостивцы. Нет… о нет, если уже в этом возрасте они знают, что милосердие в том, чтобы даровать быструю смерть.
— Артур, — спросила она, помолчав еще минуту. — А ты бы не хотел стать доктором, когда вырастешь? Будешь приходить к больным и возвращать им здоровье.
— А как же, мэм. Только…
— Да?
Он безнадежно покачал головой.
— Доктора все из господ.
Она потрепала его по плечу.
— Ну, ничего, ты еще успеешь выбрать. Прежде всего надо поступить в школу и получить общее образование. А там видно будет…
Мэгги вдруг вскрикнула со слезами в голосе.
— Бристоль! Нет, нет, сэр, нет, я не могу… Ни за что не отпущу его так далеко. Я думала в Камелфорд. Тогда бы он приезжал по воскресеньям домой. Возчик ездит из Тренанса…
— Помолчи! — сердито оборвал Билл. — Чему его там научат? Не слушайте ее, сэр. Она думала, эти методистские святоши в Камелфорде приглядят за парнем, чтоб не отлынивал от ученья. Артур и так будет учиться, и нечего им совать нос куда их не просят.
Умоляюще стиснув руки, Мэгги повернулась к Беатрисе.
— Не давайте увозить его так далеко, мэм! Я его и не увижу.
Беатриса молчала:
— Ну— Ну, что это с вами, — начал Генри. — Если вы хотите дать мальчику образование…
Мэгги отчаянно зарыдала. Артур печально поглядел на Беатрису, подошел к матери и погладил ее обнаженный локоть.
— Не плачь, мама. Не надо, — шепнул он.
Наступило тяжелое молчание.
— Вот что, — заговорил Генри. — Если уж делать дело, так делать как следует. Тут знаете как — на грош смолы пожалеешь, весь корабль ко дну пойдет. Я понимаю, матери разлука тяжела. Но ведь ни одной матери этого не миновать. Наши мальчики тоже учатся далеко от дома, и мы видим их только во время каникул. Мы, конечно, устроим так, чтобы и ваш сын приезжал домой на каникулы. Но даже Бристоль не лучшее, что можно придумать. А я, если хотите знать, или совсем отказался бы от мысли дать ему образование, или уж сделал бы все, что только возможно. Пускай для начала походит в обычную школу, а там пошлем его в хорошее коммерческое училище в Лондон, где он сможет…
Отчаянный вопль Мэгги прервал его.
— В Лондон? В Лондон! Ни за что на свете, сэр! Нет, нет! Она обеими руками обхватила сына и повернулась к мужу.
— Билл Пенвирн, если ты пошлешь моего мальчика в Лондон, я никогда не прощу тебе… никогда, до самой смерти! Мы очень вам благодарны, сэр. Я знаю, вы желаете нам добра. Но лучше мне увидеть его…
Она повернулась к Беатрисе.
— А вы бы оставили своих мальчиков одних в Лондоне? Это грешный город… это Содом и Гоморра. Разве я не знаю, что бывает с людьми в Лондоне? Они, может, и не знают, а ты знаешь, Билл. Что случилось с парнишкой трубочиста из Падстоу — помнишь, ушел туда три года назад под Михайлов день? Связался с недобрыми людьми, да— Да, и угодил на каторгу — разбил сердце своему отцу. А дочка Полвила ушла туда служить, что с ней приключилось?
— А что приключилось с нашей, а она ведь дальше Камелфорда и носа не совала… — пробормотал Билл. — Эх, Мэгги, Мэгги. Уж кому судьба худо кончить, тот и в Каргвизиане собьется с пути. А кому не судьба, тому и Лондон не страшен.
Мэгги в упор смотрела на него, крепко обхватив руками побледневшего мальчика.
— Я все от тебя терпела, Билл, сам знаешь! И никогда словечка поперек не вымолвила. А уж чего ты только не делал — и бил меня, и ругал. Я родила тебе детей, сам знаешь, нелегко мне с тобой приходилось. Но не отдам я мое единственное дитя, моего ягненочка жадным волкам в Лондоне. Он мой! Не ты носил его под сердцем, Билл, я носила — Нет, сэр. Пускай уж тогда мой мальчик останется с нами и не ищет лучшей доли. Господь поможет мне, я уберегу его от злодеев…