Московское золото или нежная попа комсомолки. Часть Вторая (СИ)

— Будем надеяться, не перелом, а просто ушиб, — подумал он, массируя грудь. Нога болела особенно сильно — он, видимо, сильно ударился об что-то под рулём. Потрогав лоб, Лёха нащупал здоровенную шишку, которая отозвалась резкой болью при каждом прикосновении.
Он попробовал открыть правую дверь, но та едва приоткрылась на десять сантиметров и упёрлась во что-то твёрдое. Попытка приложить сиду провалилась, дверь не открывалась. Собравшись с силами, на ощупь Лёха подобрал с пола кабины свой Браунинг, чехол с фотоаппаратом и сумку с катушками отснятой плёнки.
С трудом протискиваясь мимо руля, он толкнул водительскую дверь. Она открылась чуть больше, давая шанс выбраться наружу. Лёха начал пролезать в приоткрытую щель, но в какой-то момент застрял, повиснув головой на улице и оставив ноги в кабине.
«Словно Винни-Пух, застрявший в норе у Кролика», — думал Лёха, дергаясь из-за всех сил.
Он дёргался, повиснув головой вниз, упираясь руками в землю, но зад никак не желал пролезать.
— Да уж, стоило попадать в этот мир, чтобы подохнуть зажатым в какой-то дыре, — пробурчал он, злясь на свою беспомощность.
Лёха медленно, по сантиметру, протискивался сквозь дверь, пока, наконец, не потерял опору и не свалился под колёса. Но зато освободил ноги из кабины. Весь помятый и расцарапанный, он ползком протиснулся между задними колёсами полуторки и каменной стеной, чувствуя, как каждое движение отдаётся болью в теле.
— Это куда ж меня угораздило въехать? — думал Лёха, встав около заднего борта полуторки, — пещера какая то что ли, сказал он пытаясь разглядеть окружающую его действительность.
Пройдя метров семь, он упёрся в густые и колючие кусты. Раздвигая их руками Лёха пролез по коридору, который пробила в кустах полуторка.
Выбравшись на поверхность, Лёха оказался на дне крутого оврага. Полуторка слетела с длинной обрывистой насыпи и влетела в какую-то пещеру, скрытую среди камней. Лёха поднял голову, и над ним раскинулась звёздная ночь, чёрное небо усеянное яркими звёздами и словно улыбаясь ему, ярко светила Луна.
— Ахренеть! — бормотал себе под нос Лёха, распихивая свои пожитки — фотоаппарат, Браунинг и сумку с кассетами плёнки. Он осмотрелся, ища путь и заметил склон, который казался ему чуть менее крутым, чем остальные. Карабкаться было тяжело — каждый шаг давался с трудом, острые камни цеплялись за одежду и оставляли ссадины на руках. Лёха выбирал опору, хватаясь за выступы, корни и сухие кусты, которые были настолько крепкими, что могли выдержать его вес.
Прошло около двадцати минут, когда, наконец, он, вымотанный до предела, вскарабкался на относительно ровное плато. С трудом отдышавшись, Лёха огляделся вокруг. Внизу, метрах в двухстах, простиралась равнина, которая вдалеке упиралась в тёмную гладь моря. Правее вдали светились огни небольшого селения, по-видимому, Лос-Альказареса.
— Слава богу, испанцы не додумались ещё до светомаскировки, — подумал он, рассматривая едва заметные огоньки.
Преодолев желание растянуться на камнях и отдохнуть, Лёха начал осторожно спускаться в долину. Ему приходилось двигаться медленно, удерживая равновесие и стараясь не сорваться вниз. Каждый шаг давался с трудом, левая нога ныла, а шишка на лбу ещё больше распухла. «Я стал похож на единорога!» — пытался шутить над собой Лёха. Получалось так себе, но он продолжал идти, понимая, что остановка в таком состоянии — совсем не лучшая идея.
Примерно через час, совершенно измученный и хромающий, он добрался до каменистой дороги. Выбрав направление, Лёха пошёл в сторону моря, надеясь выйти на знакомые места или хотя бы встретить кого-то, кто мог бы помочь. Шёл он долго, местность вокруг казалась бесконечно пустынной. Лишь час спустя, когда начало светать, удача наконец улыбнулась ему — Лёху подобрал крестьянин на повозке, который вёз молоко на рынок.
— Извини, Руссия, к аэродрому делать крюк не могу, опоздаю к открытию, — покачал головой крестьянин, когда Лёха попросил его подбросить поближе.
Пришлось Лёхе снова идти пешком. Он продолжал двигаться в направлении аэродрома, хотя каждый шаг давался с болью, тело было измотано до предела.
  
Когда до КПП оставалось совсем немного, Лёха услышал далёкий гул в воздухе. Он поднял голову, напрягая зрение, и заметил быстро приближающийся силуэт самолёта. Это был знакомый ему трехмоторный Юнкерс, который безнаказанно рассекал утреннее небо. Самолёт шёл достаточно низко и тут из его брюха посыпались мелкие бомбы.
Инстинктивно Лёха бросился на землю и прикрыл голову руками. В следующий миг раздался громкий взрыв совсем рядом, и земля вздрогнула. Что-то тяжёлое ударило его по голове, с силой прижав к земле.
На мгновение Лёха почувствовал, как всё вокруг расплывается, и перед глазами поплыли чёрные пятна. Всё тело будто разом оцепенело, и его сознание погасло в который раз, словно свет в комнате, когда выключают рубильник.
23 октября 1936 года. Госпиталь Картахены
Очнулся Лёха в какой-то белоснежной палате. Голова туго замотана бинтами, а всё тело болело, словно его катком прокатали. Голова гудела, как двигатель самолёта на взлёте, а сознание путалось, смешивая реальность с воспоминаниями последних дней.
«Где я?» — мелькнула мысль. Он огляделся по сторонам, стараясь сфокусировать взгляд на предметах вокруг. Белые стены, койки, в углу поблескивал какой то полированный аппарат зверского вида — всё указывало на то, что он в госпитале.
Дверь тихо приоткрылась, и в палату сияя, как начищенный самовар, просочился его стрелок.
— Привет Алибабаич! — радостно отреагировал Лёха.
Стрелок расцвел самой дурацкой улыбкой и вытащил из-за спину руку с авоськой мандаринов.
— Командира! Ты очнулась! — просиял Алибабаич.
— Как ты себя чувствуешь, командира? Вот! Витамина! Кушай! — при волнении его русский язык становился ещё более живописным.
— Командира жива и почти здорова! — шутливо в тон ему ответил Лёха, взяв один мандарин и машинально крутя его в руках. — Что нового на аэродроме?
Стрелок замялся, почесал затылок, шмыгнул носом, будто собирался рассказать что-то важное, но не знал, с чего начать — видно очень переживал.
— Кузьмича с начальником улетела… На наша самолёта… фашистов бомбить будет, — начал он с некоторой неохотой. — У них самолёта плохой, не летает совсем. А меня их начальника не взяла. Сказала, её стрелок полетит.
Лёха поднял брови, чувствуя, как внутри поднимается лёгкое раздражение.
— С самым большим начальником?
— Нет, самый большой сама улетела уже. С начальник поменьше, наша начальником, — сбивчиво пояснил стрелок.
После нескольких уточняющих вопросов Лёха понял, что на самолёте Проскурова обнаружили какой-то технический дефект, и тот улетел на его СБшки.
«Да, надо срочно выздоравливать!» — подумал Лёха. — «А то так моему самолёту лыжи то и смажут, без самолёта останусь».
— Как дома дела? В Туве? — решил проявить вежливость Лёха, чтобы отвлечься от неприятных мыслей.
— Мой дом хороший дела! Недавно… — стрелок ненадолго задумался. — Три, нет, четыре месяц назад письмо получал. Про какой-такой Тува не знаю, как у них дела!
Лёха замер и уставился на Алибабаича, пытаясь осмыслить услышанное.
— Василий Алибабаевич! Ты ж из Тувы? Тувинец!
— Какой такой тувинец! Моя туркмена! Родной кишлак баран я пасти не хотеть. Отец целый два барана давал председатель, что бы паспорт делал с фамилией. Советская власть учиться дала. В Одессе на моряка учился! — поделился новостям вновь обретённый туркменский моряк, не понятно каким образом оказавшийся рассекающим с пулемётом в советском бомбардировщике над горами и морями Испании.
— Да, моя Василберды Алибабай оглы Алибабаев! Хороший фамилия советская власть дала! И командира сразу Василь Алибабаич сказала. С уважением потому что.
— О как! — только и сумел вымолвить совершенно искренне удивлённый Лёха, не подозревавший о таких выкрутасах тувино-туркменской судьбы. Он просто прикололся в первый раз увидев стрелка и вспомнив незабвенный фильм. «Хорошо хоть керосинку купить не предложил», — Лёхе даже слегка стало стыдно шутить над наивным и открытым Алибабаичем.