"Фантастика 2024-171". Компиляция. Книги 1-23 (СИ)

— Потому, что «потому» кончается на «у»! — прикрикнул Савельич. — Тут, брат, как на военной службе, рассуждать нечего. Сказано — стало быть, иди. Давай! Рукавицы где? Потерял, что ли⁈
— Да нет… Вот они.
— Все, пошли, покажу, куда топать. У тебя, между прочим, рабочий день почти кончился! Придешь, доложишься, и домой вали. А друзья твои пусть еще попашут.
— Это далеко?..
— Терпимо. Идем!
— Витек! — окликнул я: — Если сейчас отпустят, зайди в бухгалтерию, продукты забери.
— Ладно.
Он и дядя Коля вышли, слышно было, как заведующий объясняет маршрут до восемнадцатого склада, оснащая речь предпоследними словами.
— Ловко сработал, — вполголоса усмехнулся Саша.
— Да, — я улыбнулся. — Мастер!
Дядя Коля вернулся, подмигнул нам:
— Ну что, договор в силе?
— Стопроцентно, — подтвердил Саша.
— Тогда — чекушка, — твердо заявил начальник. — Могу сорваться. Лучше не надо… Ну и закусить. Да и вам на зуб не помешает.
— А кто пойдет? — спросил Саша.
— Мои заботы, — отмахнулся Козлов. — У нас тут свои ходы-выходы и проходные. Вам это знать пока незачем. Деньги давайте и отдыхайте пока. Только в складе не курить!
Мы скинулись, дядя Коля временно исчез и минут через сорок возник с холщовой сумкой.
— Все! — объявил он. — Считайте первый рабочий день законченным. Поработали неплохо. Заслужили?
— Несомненно, — сдерживая улыбку, ответил Саша.
— Тогда пошли!
Дядя Коля запер склад изнутри, в каморке извлек из сумки чекушку «Русской» с длинным горлышком, буханку вкуснейшего хлеба за 16 копеек из серой пшеничной муки — у такой буханки дети, отправленные в магазин, по дороге объедали краешки. Если хлеб был только привезенный, еще теплый, то невозможно было удержаться… Извлек завсклад и сверток из промасленной оберточной бумаги, распространяющий умопомрачительный мясной и пряный дух. Это оказалась буженина — настоящая, не скользкое нечто из двадцать первого века, а сухое душистое мясо в оболочке из нежнейшего сала. Все это дядя Коля стремительно порезал, извлек стакан, налил себе так, чтобы распедалить водку на три приема, торопливо провозгласил:
— Ну, будущие инженеры, за вашу карьеру! — и запрокинул стакан.
Мы переглянулись. Саша подмигнул. Я понял это так: начинай, у тебя язык лучше подвешен!
Савельич с чувством жевал бутерброд, глаза умиротворенно слезились.
— Дядя Коля, — сказал я с интонацией первого ученика, — мы кое-о чем хотели вас расспросить…
— Валяйте, — благодушно позволил он.
— Вот вы упомянули некоего профессора Беззубцева… — начал я и осекся, потому что лицо собеседника вдруг перекосило.
  
Глава 10
 
Свирепо так физия перекосилось, точно Савельич вдруг собрался треснуть меня тем, что подвернется под руку.
Он закашлялся, матюкнулся.
— Извини… Вспомнил заразу! А ты что, его уже знаешь⁈
— Так вы же сами, дядя Коль, сказали!
— Я? Когда⁈
— Сегодня утром, — вмешался и Саня. — Вы, дядя Коля, его по телефону того… покрыли словесно.
— А! И то верно.
Савельич насупился.
— Он у нас на рабфаке занятия вел, — вдруг сказал Саша. — Основы химии.
Савельич хмыкнул, криво ухмыльнулся:
— Знает, паскуда, где сенокос…
За проведение занятий на рабфаке платили роскошно, поэтому доктор химических наук, профессор Илья Аркадьевич Беззубцев не брезговал работать на подготовительных курсах с людьми, далекими, конечно, от хорошей школьной базы.
— Ну и как он? — не без интереса взглянул дядя Коля на Сашу.
Тот слегка прищурился:
— Да по правде сказать, как преподаватель… я лучше не встречал. Самые сложные вещи сумеет объяснить так, что и дурак поймет. Ну, а поскольку я не дурак, то понял хорошо.
Дядя Коля сумрачно кивнул:
— Все верно. В своем деле он спец, каких поискать. Но я не о том. Я про него как про человека. А вот тут он говно говном. Тоже днем с огнем ищи такой кизяк!
Я уловил Сашин взгляд. Скосился незаметно. Старший товарищ молниеносно подмигнул — тоже так, чтобы самый старший не увидел.
Он и не увидел. Разволновался, схватил бутылочку, набулькал в стакан так, чтобы оставить на третью дозу. Лицо раскраснелось, глаза как будто потемнели и взгляд странно замер. Как будто завсклад смотрел в то, что никто, кроме него, видеть не мог.
  
Резко вскинув стакан, Савельич сглотнул водку. Взял кусочек хлеба, долго нюхал, полузакрыв глаза. Я вновь поймал взгляд Саши. Как-то мы с ним наловчились понимать друг друга без слов. Он молча сказал: Савельич на грани. Готов поведать нам нечто, о чем, может, никому не говорил. И поняв это, я аккуратно произнес:
— Дядя Коля. А в чем конкретно это проявляется? Вы поймите нас правильно, нам же еще учиться и учиться, а он, как можно понять, ключевая фигура? Его не объехать, не обойти… Как с ним выстраивать отношения?
К этой секунде завсклад закусил, то есть нанюхался аппетитной корочки, и видно было, что алкоголь его малость подзавел.
— Отношения… — проворчал он. — Да будь моя воля! Я б его сразу в лагерь. Только не пионерский, понятно. Для взрослых. Для врагов народа! Кайлом да лопатой махать. Как при Сталине. Пусть там усрется! Вот так бы я выстроил отношения. Но… — он вздохнул. — Но воля не моя.
— Вот видите, — подхватил я. — Значит, нам его не миновать.
Дядя Коля сурово смотрел в одну точку. Затем расколдовался:
— Ладно, — махнул рукой. — Чего тут гонять из пустого в порожнее! Сами все узнаете, увидите. Скажу одно. В прошлом… нет, в позапрошлом! Да. В позапрошлом году двух парней отчислили с третьего курса. Ты слыхал об этом? — обратился он к Саше.
— Так, краем уха. Без подробностей.
— А подробности такие…
И Савельич поведал о том, что двое третьекурсников вызвали профессора на мужской разговор. Причина? Моральное разложение. Беззубцев фактически изнасиловал их однокурсницу. Принудил к соитию, используя служебное положение. Более чем прозрачно намекнул симпатичной девушке, что если она хочет сдать курсовую, а затем и зачет по его предмету, то должна… Понятно, что должна.
Наверное, девчонка могла бы отказаться, поднять шум. Но и Беззубцев был психолог неплохой, он метко выбрал особу не то, чтобы робкую, но душевно шаткую, неуверенную в себе, именно такую, которая побоялась бы пожаловаться. Постарался запугать… и своего добился. Зачет, правда, поставил. Тройку. Слово сдержал.
Но душу девушке опоганил. Она в общаге напилась, рыдала. Подружки, конечно, были в трансе, тормошили, расспрашивали, но добились только бессвязных причитаний взахлеб:
— Ой, девчонки не могу! Как вспомню… Мразь старая, поганая… С души воротит!..
Говорят, чуть не дошло до суицида. Ее обнимали, уговаривали, возникла мысль обратиться в деканат — нет, потерпевшая подняла форменную истерику, про официальные инстанции пришлось забыть.
Соседки по комнате всю ночь дежурили по очереди, тряслись от страха: вдруг подружка вздумает… страшно сказать, что. По общаге и по всему курсу, а потом и по факультету забушевали слухи. И вот нашлись два Д’Артаньяна, которые не удержали души прекрасные порывы.
Тут Савельич чуть хмельно помотал головой:
— Ребята, я не знаю, как там и что, свечку не держал, но…
Но по общепринятой версии ход событий таков. Эти два рыцаря вечером подстерегли профессора в укромном месте, попытались указать ему на недостойное мужчины поведение. «Старый черт», по их словам, сильно перепугался, «чуть штаны не запоносил»… и как назло, мимо проезжал милицейский УАЗ-452, в просторечии «буханка», даже не патрульный, а из службы вытрезвителя, так называемый «луноход».
В позднесоветские времена вовсю работали службы по искоренению пьянства и алкоголизма: лица, находящиеся на улице в нетрезвом состоянии, уже считались нарушавшими общественный порядок и мешавшими нормальным гражданам, даже, если они ни к кому не приставали, не задирали. Конечно, одно с другим нередко сочеталось, нетрезвые лица устраивали в общественных местах злостный барагоз, хотя бывало и так, что эти лица просто пытались с трудом найти равновесие, либо уже мирно отдыхали на газонах, приблизясь к состоянию нирваны. В любом, однако, случае все одни подлежали задержанию и транспортировке в вытрезвитель, где их ждали холодный душ, медицинская помощь при необходимости, казенная койка, а затем и вручение штрафной квитанции — данный сервис не был бесплатным. Если же пьянство достигало стадии алкоголизма, то есть настоящей болезни, то алкаша могли поместить в так называемый Лечебно-трудовой профилакторий (ЛТП), заведение с суровыми условиями, сильно напоминавшими места лишения свободы. По существу, так оно и было, все это относилось к ведомству МВД. При этом сотрудники вытрезвителей и ЛТП в милицейской иерархии считались «низшей кастой».