Когда настанет время возмездия

— Лена!
Я вздрагиваю от громкого удара вместе с мамой, когда папа неожиданно встаёт в полный рост и со всей силы бьёт обеими кулаками об стол. Его терпение кончилось.
— Как ты смеешь так разговаривать с нами! — заводится не на шутку отец, смотря на меня серьёзным, не скрывающим гнева взглядом, под которым мне хочется мгновенно сжаться и отступить. Мне никогда не доводилось видеть его таким строгим и злым на меня, что заставляет осознать, что именно только что наговорила. Стыдно ли мне? Это уже другой вопрос. Просто это выводит меня из равновесия, принуждая приглушить буйствующий огонь. — Мы не думали об этом, потому что мы — твои родители. Нам было без разницы, как это отразится на других, куда важнее — как сложится наша жизнь, раз мы уже пошли на такой поступок и забрали тебя из Ордена, не позволив какому-то больному маньяку проводить опыты на ни в чём неповинном ребёнке! — отчеканивает отец с нереально внушительным видом, продолжая возвышаться над столом. — У нас не имелось много времени на раздумья, какой будет наша жизнь, если мы это сделаем. Перед нами был только ребёнок. И возможность его спасти. Нас не учили, как воспитывать девочку с опасными возможностями, и нас никто не готовил к сложностям. Никто не дал нам инструкции, в какое время тебе лучше сказать, мы просто действовали интуитивно, и что-то нам подсказывало, что ты заслуживаешь иной жизни. И знаешь что, по-моему, у нас получилось неплохо, раз ты не только смогла выжить, но ещё и не дала Виктору того, что он хочет! Так что, хватит обвинять нас в неправильных действиях. Правильные действия вообще понятие размытое, потому что для всех оно несёт абсолютно разный смысл, а мы же просто хотели защитить своего единственного и любимого ребёнка! И вот это я называю — правильными действиями.
Когда заканчивает говорить, он дышит так, словно пробежал стометровку, устало и часто, но твёрдого взгляда от меня не отводит и на секунду. Мои же глаза широко распахнуты и не моргая смотрят в тёмные, почти такие же глаза папы, как у меня. Я не могу произнести и слова. Онемение и острая боль — это всё, что я чувствую. Не могу объяснить это ощущение опустошённости внутри, больше мне спорить не хочется. Но и сказать, что он прав, произнести «простите», — никак не выходит, сколько бы внутренний голос ни подсказывал, что именно так и должна поступить.
— Люди погибли, — это всё, что могу выдавить в защиту своей точки зрения.
Папа больше не горячится, но слова произносит всё равно холодно и жестко.
— А мне без разницы, главное, что ты жива.
— Это…
Ужасно? Нечестно? Жестоко?
Да миллион чего можно ответить на такое, но мне он не даёт.
— Нет, Лена, хватит, — перебивает отец, качая головой, — хочешь обижаться, винить нас во лжи, — это твоё право. Но ни я, ни мама никогда не пожалеем ни об одном своём поступке. Ты — наша дочь, и черта с два, если я буду хоть когда-то оправдываться за то, что защищал своего единственного ребёнка, даже если цена за это такая, что ты никогда нас не простишь.
Папа уходит молча, не дожидаясь от меня никакого ответа. Хотя и не уверена, что нашла бы, что сказать. Закусив губу, смотрю вниз на поверхность стола и пытаюсь переварить услышанное. Раньше, когда только думала о том, что у нас состоится разговор, я рассматривала тысячи вариантов его исхода: я была зла, была обижена и имела чёткие представления о своей позиции, но ни в одном из них я не рассматривала вариант, что буду чувствовать себя виноватой.
— Папа прав, милая, — подаёт мама голос, намного более мягкий и нежный, но в то же время устойчивый и спокойный. В нём больше нет сожалений и неуверенности. — Мы всегда будем выбирать тебя, чего бы это ни стоило, — говорит она, но я по-прежнему не могу никуда смотреть, кроме как гладкой, отсвечивающей поверхности стола. В мыслях слишком много услышанных слов, чтобы так быстро взять и всё расставить по местам. Я знаю, что обиды больше нет, но мне так грустно за нас и тех, кто во всё в это втянут, что не могу так просто справиться с чувствами тоски. Даже когда мама протягивает руку, чтобы положить её поверх моей, так и не решаюсь поднять взгляда, предпочитая пока прятаться от её всегда заботливых глаз. Я не выдержу и сломаюсь, даже не поскорбев как следует, а этого я не хочу.
— Но ты тоже права, Лена, я и сама не хотела другой жизни, не хотела вернуться обратно с головой в то, что всегда презирала и мечтала избавиться от наследия моей семьи. Я выбрала лёгкий путь, и мы прожили почти восемнадцать лет, не знаю боли и несчастья. Не осуждай, пожалуйста, меня за то, что просто хотела для нас самого лучшего.
Моя оппозиция рушится, я больше не могу сдерживать слёз, строя из себя холодную и равнодушную. Тяжесть миллиона эмоций неимоверно давит и давит, и меня точно прорывает. Утыкаюсь лбом в согнутую в локте руку, буквально желая спрятаться от всего происходящего. Всё, чего хочу, чтобы моя жизнь снова стала моей, вернуться в прошлое, где было всё…
Вот тут то я и понимаю, как на самом деле мне повезло, что у меня было прошлое, не говоря уже о том, какое оно было замечательное. От этой мысли плакать хочется ещё сильнее, особенно если вспомнить, какой «колючей» была последние пол часа. И это я ещё даю себе самое мягкое определение, потому что моё поведение было отвратительным.
Мама поглаживает мои волосы в тот момент, когда резко отрываю голову от локтя и смотрю на неё, удивлённую и печальную.
— Прости, — просто произношу я, но тут же вижу, как всего одно слово способно растопить целый айсберг.
Мама так тепло улыбается, что у меня начинает ныть под ложечкой от эмоций, когда осознаю, что всё это время мне жутко не хватало её улыбок. Она не возрождает разговор, не говорит мне, что я была не права. Вместо этого берёт обе мои ладони в руки и говорит тихое:
— Спасибо, что смогла вернуться домой.
 
Мама отправляет меня спать. Это не совсем то, что ждала от неё, после того как наше общение только-только налаживается. Она не рассказывает мне об Ордене и отказывается слушать меня, объясняясь тем, что сейчас нам всем нужна передышка. Возможно ей даже больше, чем мне. Она старается не показывать усталость, не показывать, что истощена и утомлена и что на самом деле не готова к дальнейшему разговору. А меня точно кто-то точно под дых бьёт, когда понимаю, как ослепила меня обида и злость. С серых глаз мамы сошла поблёскивающая дымка жизни и радости, которые всегда наполняли их невероятно завораживающим свечением. В них хотелось смотреть всегда: если всё хорошо, с ней становилось ещё лучше, а если плохо — с ней рядом и вовсе становилось просто великолепно. Сейчас же они опустошены, померкли и точно слились с цветом пасмурного осеннего неба. Правда её убивает. Или же предстоящий искреннее разговор. Возможно, мне и вовсе не нужно ничего знать.
Настолько ли сильно мне хочется ворошить прошлое?
С этим вопросом я захожу к себе в комнату и закрываю ручку на замок. Мне надо подумать и решить готова ли сама к правде. И здесь мама тоже оказалась права, нам обеим требуется время многое пересмотреть и переосмыслить.