"Фантастика 2025-2". Компиляция. Книги 1-26 (СИ)
9. Казнь Соловья
Выбежавшие из ворот разбойники были люди бывалые, поэтому они без всяких команд растянулись полукругом, едва завидев несущегося к ним ражего детину, к тому же практически безоружного. Скрамасакс — не в счет, игрушка. Но Илейко считал по-другому. Оказаться в окружении пятерых вооруженных недругов не входило в его планы. Неискушенный в воинском деле, он прыгнул к тому стражнику, что набегал справа. Не просто прыгнул, а без церемоний бросился на землю, перекувыркнулся через голову и швырнул в лицо врагу выхваченную почву вперемешку с песком. Не самый разумный поступок, потому что, даже зажмурившись, можно опустить на голову противника меч и тем самым располовинить его. Что разбойник и сделал.
Однако, закрыв на миг глаза, он не заметил, что выставленный скрамасакс не просто парирует выпад, он еще и наносит свой. В итоге жестко отбитый меч одробил врагу руку, сам клинок поломался, а толстый, приспособленный в основном для колющих ударов нож ударил снизу вверх. Будь он в руках обычного человека, нанес бы царапину, но сила Илейки была никак не сравнима с заурядной. Распоров легкую кольчужную сетку и войлочную фуфайку под ней, он порвал все мышцы на животе и переломал ребра несчастному противнику. Тот от боли, взорвавшей весь подорванный подлостью и брагой организм, попытался сложиться пополам, но не успел. Илейко перехватил скрамасакс левой рукой, а правой захватил ногу покалеченного им человека.
Когда оставшиеся в невредимости разбойники перестроились, все-таки окружив лива, он оказался к этому готов.
— Эх, — гаркнул он и взмахнул правой рукой, в кисти которой была зажата чужая нога. Наверно, лучше бы было, чтобы нога оторвалась, но человек — не ящерица, ему трудно отбрасывать в случае опасности или ненадобности какой-нибудь свой член. И полетел скорбящий от боли и удивления безымянный негодяй, направляемый своей прочно крепившейся к телу ногой, к былым товарищам по гадости, подлости и трусости. Полетел и начал жестко их бить.
Так драться, конечно, не по правилам. Кистени или даже дрянные слэйвинские мечи должны быть установленных размеров. Биться чужим телом, по сути — тем же самым кистенем, только слегка гипертрофированным — это значит, надругаться над искусством войны. Хотя какое у войны может быть искусство? Остаться в живых — вот искусство.
Давно уже издох от получаемых побоев "ручной" стражник, его голова разлетелась вдребезги от столкновения с подобной же, но чужой, ему отрубили одну из болтавшихся рук, но другая, подобно плети перебила шею еще одному разбойничку, а Илейко продолжал свою миссию. Он наносил окровавленным телом удары крест-накрест, кости ломали кости, разрывали плоть, вырывая крики ужаса из потрясенных врагов. Когда же в живых остался лишь один лив, он брезгливо отбросил останки своего "кистеня" и повернулся к воротам.
Какой-то обезумевший от страха парень в обитой полосами железа шляпе набекрень пытался закрыть одну из створок.
— Чеботом! — кричал он, разбрызгивая слюну. — Он убил их чеботом!
Илейко не понял этих слов, вообще этот человек говорил на странном неузнаваемом языке. "Может, слэйвинский?" — подумалось ему. Но дальше думать было некогда, нужно добивать врага.
В это же самое время Сампса, виртуозно орудуя своим полуторным мечом, приносил очередную жертву войне. Против него пытались выступить и с рогатинами, и с сетью, но ливонскую стихию остановить сложно, а укротить — никогда. В него кто-то выстрелил из лука, но суоми легко отбил пущенную второпях стрелу. Пожар тушить бросили — гори оно все синим пламенем!
Два неистовых воина устилали трупами свои дороги к центральной башне. Илейко подхватил где-то огромную суковатую дубину и крутил ею, как давешним телом первого врага. Пощады они не знали, как не ведали и страха. Опьянение битвой наступает тогда, когда есть ты, и есть враг. И никаких лишних переживаний: или ты его убьешь, или он тебя. Мочи козлов!
Но любое опьянение чревато похмельем. Чей-то визгливый крик: "Выпустите на них детей!" больно резанул по ушам. Каких детей? На кого — детей?
И Сампса, и Илейко замерли в видимости друг друга. Где-то набирало силу пламя, которое неминуемо сожрет здесь все, если не продолжить тушить. Но бороться с огнем никто не собирался. Из-под земли раздавался тоскливый плач: "Не губите, родненькие! Выпустите!" А откуда-то сбоку донесся крик: "Плохие!"
Ливонцы оглянулись на него и даже попятились назад.
Из добротного дома выходили одинаковые люди. Точнее, это были парни и девки, с плохонькими мечами, с кривыми топорами — с чем попало. И самым страшным казалось то, что все они были на одно лицо.
— Юродивые! — крикнул Илейко.
— Юродивые! — согласился Сампса.
Они топтались на месте, по-дурацки смущенно улыбаясь, и невдомек им было, что делать дальше. Вроде бы и вышли для каких-то действий, а и позабыли уже, для чего. Вон, крайний, самый низкорослый, пустил пузыри изо рта и счастливо засмеялся, увидев отблески разгорающегося пламени на соседней стене.
— Паха (плохо, в переводе, примечание автора)! — прокричал тот же голос. На сей раз удалось разглядеть здоровенного мужика с залитым кровью лицом. Он сидел на земле, прислонившись спиной к срубу и поддерживая голову руками.
— Плохие! — в один голос промычало юродивое воинство, и они все разом подняли свои нехитрые железяки, намереваясь напасть на ливонцев. Что с них, блаженных, возьмешь! Скверно было то, что за их плечами немногие уцелевшие разбойники вытаскивали луки и стрелы, отчаявшись верить в свое воинское мастерство мечников, копейщиков и тех, кто с кистенем.
— Темницу вскрой! — проревел Сампса, зверея от безобразия происходящего. — Я тут разберусь.
Илейко про себя вздохнул с облегчением: что делать со всеми этими подростками, вполне способными нанести вред, он не знал. Лив бросился к приметному входу в подземное узилище, открыл тяжелый засов и распахнул невысокую толстую дверь. Крикнул в темноту:
— Кто живой — вылазь!
Сразу же добавил:
— И мертвых выноси!
А Сампса в это время кинулся в самую гущу юродивых, перехватив меч острием книзу и нанося удары направо-налево. Теперь в него было трудно попасть из луков. Пожалуй, задача, которую поставил себе суоми, была сложной до чрезвычайности: отбивать неуклюжие, или, наоборот, достаточно искусные выпады по себе и выбивать оружие у противников, стараясь их не покалечить. И при всем при этом сохранить себя в относительной целости.
Когда из подземной тюрьмы начали выходить, щурясь от предвечернего света, в основном девушки и женщины, то большая часть блаженных горько рыдала, пуская слюни, оттого, что им сделали больно, да, вдобавок, выбили из рук игрушку. Спустя некоторое время плакало все юродивое воинство. Разбойники разбежались кто куда, а Сампса приблизился к окровавленному мужику.
— Ну, что, solvaaja, время платить по счетам, — сказал он и тыльной стороной ладони вытер пот со лба.
— Надо уходить, — заметил подошедший Илейко. — Скоро все запылает.
На удивление выход из разгорающейся крепости прошел организованно: девушки и женщины брали за руки плачущих блаженных и так с ними выходили. На лицах дурней сразу же расцветали улыбки. Сампса за шкирку поволок, было, Соловья, но тот не стал упираться, поднялся на ноги и побрел сам. Нескольких полуживых от побоев мужчин, вызволенных из темницы, сопровождали тоже женщины.
Когда все вышли, то Илейко спохватился:
— А как же пограбить?
— Ничего-ничего, — засмеялся Сампса. — Сейчас сами вынесут. Те, кто попрятался. Побегут, как крысы от огня. Ты только иди с той стороны, где я порушил стену. Там и лови. А я пока с главарем потолкую.
Илейко подхватил кол и умчался за угол.
— Где же ты столько болезных-то собрал? — когда женщины с юродивыми расселись прямо на земле и принялись зачарованно наблюдать за разгорающимся пожаром, спросил у Соловья суоми.