"Фантастика 2025-2". Компиляция. Книги 1-26 (СИ)
Однако были в Окарине и такие места, которые превозносили этот район, – ведь именно там бились сердца богов искусства, там стоял роскошный дворец Оперного театра, сверкала огнями картинная галерея Агюста Севилора, а на площади Согласия, второй по размеру площади Арадона, проводились самые массовые народные гуляния, не имевшие статуса национальных праздников.
Я решил лично встретиться с информатором. Нужный дом стоял на улице Золотого пера. Оставив водителя парковать стимер, мы с Себастиной неспешно поднялись на самый верх, в мансарду.
Она встретила нас непередаваемым букетом ароматов, объединявшим запах спертого воздуха, старого перегара, масляных красок, растворителей и сладкого дыма игиша. А еще секса. Этот характерный запах спутать с другими сложно. В помещении была устроена настоящая свалка – видимо, склонная к саморазрушению натура художника подстраивала окружающую среду под стать себе. Среди немногочисленной мебели, испачканной красками, среди мольбертов и стоявших под голыми стенами холстов совершенно неуместно выглядело огромное, некогда роскошное ложе с резным гербом на изголовье. В ворохе одеял и подушек угадывались очертания четырех тел, а у изножья выстроилась батарея пустых винных бутылок.
Я приблизился и тростью приподнял край одеяла, дабы узреть изгиб спины, ягодицу и округлое бедро с татуировкой бабочки. Если бы не особенности волосяного покрова, можно было бы принять все это за женское достояние, но увы. Более того, этот юноша не являлся Лакроэном. Рядом с ним сопел еще кто-то, укрытый одеялом, я разглядел лишь округлое смуглое плечико, видневшееся из-под копны угольно-черных волос.
– Я обнаружил неких особ.
– С моей стороны тоже особы, господин, – доложила Себастина, обошедшая ложе справа, – две самки, одна человеческая, родом с Востока, судя по разрезу глаз, а вторая, кажется, относится к семейству кошачьих…
Приближение источника эмоций я ощутил заранее, но предпринимать каких-либо действий не стал, ибо раздался знакомый звук – взведение курка.
– Кажется, – послышалось из-за спины, – у вас в долг я еще не брал. Чем обязан, зеньоры?
Я обернулся, мысленно приказывая Себастине не торопиться с применением силы.
Мужчина, высокий и поджарый, с длинными каштановыми волосами, тонкими усами и аккуратной бородкой. Приятное лицо портили излишне яркие красные губы – следствие пристрастия к игишу – и налитые кровью, скорее всего от злоупотребления вином, глаза. Вдобавок ко всему он был совершенно наг, но с револьвером.
– Добрый день, месье Лакроэн.
– Время к вечеру идет.
– Не суть. Вам не холодно?
– В этом климате? Вы шутите?
– Может, уберете ствол…
– Желательно оба, – позволила себе вставить слово Себастина.
– С этим повременим, зеньорита. С того раза, когда мне сломали нос и пару ребер, не вынимая из постели, я предпочитаю иметь при себе вот такой вот дискуссионный буфер с барабаном на шесть патронов. Повторяю вопрос: кто вы такие?
– Я – ваш новый работодатель.
– Записывайтесь в очередь, зеньор, мой график расписан на три года вперед.
– Меня направил наш общий знакомый, знаете, такой веселый и компанейский тан с плохим вкусом в одежде.
– Ни слова больше! – Художник вдруг улыбнулся и опустил оружие. – Сейчас оденусь – и поедем!
– Куда, позвольте спросить?
– Есть! Я страшно есть хочу, сударь, а карманы пусты! Вы меня и накормите!
– Что ж… пусть будет так. А…
– А эти пускай спят дальше, они к нашим делам не имеют никакого отношения, да и последние сутки выдались очень напряженными.
– Понимаю, вы творили…
– Чего мы только не творили, это верно!
И он действительно оказался голоден. Нормальная беседа смогла завязаться лишь после третьей порции жареных свиных ребрышек с пряностями. Этот поджарый, если не сказать худой, человек ел почти не останавливаясь и требуя добавки. Что ж, такие побочные эффекты от игиша и травки-муравки давно стали общеизвестными.
Сыто отрыгнув в кулак, художник откинулся на спинку стула и отпил вина.
– Значит, теперь я должен помогать вам, сударь?
– Благородного тэнкриса родом из Мескии принято именовать «таном», – высокомерно заявила Себастина.
– Эти имперские, хм, традиции пускай остаются на родине, зеньорита. В свободной и независимой Арбализее все обращаются друг другу не иначе как «зеньор», «зеньора» и «зеньорита». Еще можете рассчитывать на «благородного сударя», но не больше.
– Мы учтем, – согласился я покладисто. – А теперь расскажите, что вы делали для моего предшественника?
– Для Золана эл’Ча?
Я был удивлен тем, что несуразный тан решил открыть двойному агенту, сиречь предателю на две ставки, свое имя.
– В основном мы расхаживали по ночному городу и развлекались! Мы пили, смотрели на бесстыдные танцы, немного курили…
– И ночевали в домах терпимости?
– Я ночевал, но почему-то именно на пороге таких заведений веселый дух почтенного сударя эл’Ча куда-то исчезал, и приходилось отправляться совершать подвиги в одиночку. С вами мы будем заниматься тем же?
– Увы, я не могу себе позволить столь поздних прогулок. Режим сна нарушать нельзя, знаете ли.
– Прежний тэнкрис нравился мне больше. А теперь серьезно. Его интересовал город и горожане. Я уже порядочно пожил в Арадоне и, так случилось, пообщался с выходцами из практически всех слоев общества.
– От клиентов-аристократов до кормильцев из ближайшего проулка?
– Как-то так, да.
– Что конкретно его интересовало?
– Настроение в обществе.
– И оно?..
– Все очень плохо.
Он коротко поведал о напряженности в обществе, связанной с опасностью войны, и о том, что арбализейская тайная служба всюду выискивала шпионов. Мое присутствие в столице косвенно подтверждало полезность этих усилий. Дальше Лакроэн пересказал новые городские слухи и легенды, о которых я уже узнал от Золана. Сам художник, впрочем, тоже в них не верил, а когда его попросили перейти к чему-нибудь более существенному, поведал об исчезающих детях.
Уже некоторое время в Арадоне пропадали дети, преимущественно низкорожденные, из бедных семей. Керубимы и тайная служба пытались расследовать таинственные исчезновения, но ни те ни другие не преуспели.
Я все еще не получил никакой особо ценной информации, хотя сведения о пропаже детей все-таки постарался закрепить в памяти. К таким вещам не стоило относиться наплевательски. Лакроэн же, поняв, что работодатель не впечатлен, вдруг пообещал в скором времени передать мне некий предмет, имеющий чрезвычайную ценность для винтеррейкцев. Нечто, чего они давно искали и что скоро окажется в посольстве Винтеррейка в Арадоне. У художника там имелся надежный сообщник.
– О чем конкретно идет речь?
– Понятия не имею. – Он попытался наконец прикурить от второй спички, но Себастина щелчком выбила ее из пальцев художника.
– В присутствии господина не курят, – сказала моя горничная таким тоном, что он предпочел не спорить. – Позвольте, я выкручу ему руку, господин.
– Все, что мне известно, – быстро заговорил Лакроэн, – это предмет чрезвычайной важности, и получить его желал сам великий кениг Эрих фон Вультенбирдхе. Завтра, почтенный сударь, мы узнаем, что это, и надеюсь, моя служба будет хорошо вознаграждена. Я несколько поиздержался в последнее время.
В свои слова Лакроэн верил. На вопрос о личности внедренного в посольство агента он ответил кривой усмешкой, что было ожидаемо, но давить я не стал. Еще будет время.
Третий день от начала расследования
Помимо кофе с круассанами и восхитительными слоеными пирожными, присыпанными сахарной пудрой, за завтраком следующего дня мне были поданы некоторые газетные издания: «Почтальон Арадона», «Шабитон» и «Седмичный вестовой».
Почти сразу же я понял, что читать только «Почтальона» было ошибкой. В нем не нашлось и слова о пропадающих детях, одна только выставка, выставка, выставка. А вот «Шабитон» – тоненькие новостные листки, которые и газетой-то назвать было трудно, – большими порциями вываливал на читателя неприглядные новости. Признаться, именно он понравился мне больше всего своей скупой на пустые слова и мелкие события информативностью.