Птицеед
Алексей Пехов
Птицеед
Здесь солнца нет.
Во тьме скользят лишь только
сова ночная, с нею вместе птица, что вещим
вороном судьбы зовется…
И, показав мне этот жуткий край,
они сказали:
Здесь в глухое время ночи
отродья тьмы и легионы змей,
раздутых жаб, чудовищных ежей…
такой ужасный крик во тьму извергнут,
что, услыхав его,
любой из смертных
сойдет с ума иль мертвым упадет.
Поведав это всё,
они пообещали, связав меня
здесь к тису пригвоздить. И бросить умирать
столь злой, презренной
и жалкой смертью…
Уильям Шекспир. «Тит Андроник» 1 .
Пролог
– Гадость какая! – Рево скривил морщинистое, неприятное лицо, отставляя в сторону только что опустевшую, девятую по счёту рюмку. Язык у него уже заплетался. – Водка – это дрянь. Только россы её могут пить.
Калеви, сидевший напротив лучшего друга и коллеги, съёжился, и его плешивая голова под белым париком тут же вспотела. «Берёза» была росским заведением, здесь подавали росский алкоголь и еду, сюда приходили россы, они собирались за столами, ужинали, веселились и… было довольно необдуманно хаять их любимый напиток. Всё равно что залезть в гнилую нору к спящему жеребёнку, тыкать его в бок острой палкой и ожидать, что выберешься обратно целым.
Дери Рево совы, если он из-за выпитого не понимает таких элементарных вещей!
Калеви Той был от природы робким, нерешительным человеком, которой не терпел конфликтов. За всю долгую жизнь невысокий толстоватый ботаник ни разу не дрался и не хотел получать новый опыт в шестьдесят. Пусть россы люди внешне холодные и суровые, но внутри у них ещё то пламя… Так что Калеви опасливо осмотрелся, блеснув пенсне. Но из-за гомона и смеха слова Рево расслышали только за их столом.
– Ты как наберёшься, тебе сразу свет не мил, – проворчал Танбаум – тощий, рыжеватый, с аккуратными усиками над толстой, растрескавшейся губой. Он был занудой и педантом. Все делал обстоятельно, с оглядкой, никуда не спеша, чем часто раздражал Калеви во время работы. – И это вишнёвая настойка на водке, а не водка. Будь точен в формулировках.
Рево фыркнул с презрением и собрал разбегающиеся глаза:
– Слишком сладко. И крепко. Надо было идти в «Морскую деву», там хороший ром. А, Калеви?
Калеви осторожно пригубил из кружки уже порядком нагревшегося пива. Оставалось больше половины, он мучал его довольно давно, терзаясь одновременно от обиды, разочарования и апатичной усталой грусти.
Было с чего.
Утро обещало прекрасный день. Он ждал его двенадцать лет и, отправившись в университет Айбенцвайга, оделся подобающим образом: напудренный парик, треуголка, кюлоты 2, белые чулки, новые даже не поцарапанные блестящие ботинки, камзол с бархатной вышивкой. Всё в коричневых тонах. Не броско, не вызывающе, но прилично и аккуратно. То, что требовалось для столь торжественного момента.
Его начальник, старший их лаборатории, профессор Кнейст, оставил должность по причине преклонного возраста, и Калеви сегодня должен был получить освободившееся место. Потому что он тяжело работал, писал солидные монографии, читал лекции, почти вывел устойчивый к холодным ветрам восточных Каскадов сорт солнцесвета и… был достоин.
Как никто другой.
Калеви ждали: уважение, весомая прибавка к жалованью, хорошее выходное пособие, больше времени на преподавание, науку и самое главное – больше денег на его важные для всего государства исследования. Он единственный человек во всем Айурэ, кто собирался представить миру первое за сто лет значимое открытие, связанное с солнцесветами. Для этого всегда нужны были лишь средства, да время. И теперь у него того и другого будет достаточно.
Но в университете его встречали тёмные и совершенно несправедливые вести.
Учёный совет Айбенцвайга, вся Большая ложа, при одобрении наблюдателя городского магистрата и уважаемых мастеров-попечителей лорда-командующего, ко всеобщему удивлению (читай – удивлению Калеви) назначили на должность Аврелия Пноба, доцента из команды профессора Кнейста.
Калеви, узнав новость, полдня ходил как потерянный. Словно его сбросили со скалы в ледяные воды. Словно отдали жизнь в руки Вожаку Облаков и тот, выпив её, спрятал в свою волшебную шкатулку, на самое дно, а ключ скормил Птицам.
Полное опустошение.
Отойдя от потрясения, Калеви всё же признал, что Пноб – достойный выбор. Признал не как человек, а как учёный. Отрешившись от эмоций.
Работящий, умный, написавший в свои неполные сорок уже пять монографий, хорошо знавший поля Каскадов и их особенности, солнцесветы, Зеркало, правила посева и сбора урожая. Вполне подходящая кандидатура, если бы… не было Калеви.
Скорее всего, причиной решения учёного совета стала робость и нерешительность Калеви. Жена часто пеняла ему на это. Что быть начальником непросто и если хочешь чего-то достичь на старости лет, то надо показать себя. Быть как Аврелий Пноб – весёлым, дружелюбным, легко заводящим знакомства.
Но у Калеви не получилось. Его занимала только наука, а не общение с мешавшими работе людьми. И вот результат. Все его невысказанные амбиции растоптаны.
Разумеется, он, как и другие его коллеги, поздравил Пноба. Даже смог выдавить из себя улыбку и проблеять нечто одобряюще-восхищённое, хотя на душе Птицы клевали. Аж сердце кровоточило.
А теперь они праздновали. Пноб пригласил их в Талицу, привёл в «Берёзу», кормил и поил. Он сидел напротив Калеви – раскрасневшийся, весёлый, хохотавший над любой шуткой и травящий смешные байки. На две головы выше их всех, с широкими плечами и крепкими руками, гудел шмелём и колотил кулаком по столу так, что кружки, рюмки, да тарелки подпрыгивали, испуганно дребезжа.
Калеви слышал разговоры в университете. Мол, в молодости Пноб интересовался отнюдь не лепестками да стебельками, а носил алый мундир. Служил в одной из гренадерских рот лорда-командующего и вроде бы даже участвовал в нескольких рейдах за Шельф, уничтожал ульи, истоптав немало троп Ила.
Калеви охотно бы поверил этим слухам. Уж про гренадерскую роту точно – благодаря росту Пноб вполне заслуживал почётного места в рядах славных «Рослых парней» 3 его милости. Но… во всём остальном Пноб не походил на солдафона или отчаянного малого. Да. Крупный. И кулаки большие. Но, по мнению Калеви, все, кто держал в руках ружья, орудовал штыком или шпагой, довольно тупые люди. Не учёные. А Пноб глупцом, приходится это признать, не был.
– Эй! – Рево помахал пятернёй перед пенсне Калеви. – Пиво скиснет. О чём размечтался?
– Да я. Так… – пробормотал ботаник, сделав глоток, думая, что сегодня горечь не только в кружке, но и на душе. Что он скажет жене? Пилить она его будет до конца месяца. И всем соседям расскажет, какой он неудачник.
– А я тебе говорил, что в «Морской деве» прекрасный ром.
– Так идём, – благодушно прищурился Пноб. – Возьмём лодку, переплывём в Кожаный Сапог. Гуляем всю ночь! Я плачу в честь назначения.
– Вот это дело! – обрадованно хлопнул в ладоши Рево и затем икнул. Он потянулся к треуголке, уронил её под стол, выругался, шаря руками по полу.
– В следующий раз, – не согласился Танбаум. Он залез в карман жилета, вытащил часы на цепочке, откинул крышку. – Без пятнадцати полночь уже. Время сов, а не людей.
– Слабак. – Всё же Рево сегодня перебрал и завтра будет стенать на похмелье и прятаться в библиотеке, в самом тёмном углу. Он нахлобучил треуголку на голову так, что съехал парик. Выругался. – Ну, а ты, друг?