Бессердечный ублюдок (ЛП)

В ушах звучал хруст ломающихся от лезвия костей и разрываемой плоти. Аромат медной крови заполнил мой нос, окружая мрачным изображением того, какой была моя жизнь. Кем я был.
Его рука с глухим стуком упала на грязную землю переулка, из обрубка на предплечье брызнули струйки крови, забрызгав мою ладонь. Он рыдал так, словно сам был жертвой.
Я отпустил его и встал, сделав шаг назад и оценив свою работу. Он прижал остатки руки к груди, его слезы теперь были вызваны болью и страхом. Но я еще не закончил с ним.
Я потянулся вниз и снова обхватил пальцами его шею, легко отрывая его от земли. Он больше не сопротивлялся, слишком слабый, слишком напуганный. Он продолжал умолять, продолжал хныкать.
А мне было все равно.
Хотелось заглянуть в его глаза и посмотреть, как меркнет свет.
Я провел лезвием по центру его груди, заставив его замереть и задыхаться. Было бы так просто — так приятно — просто вонзить нож в его живот и рывком поднять вверх, распарывая кишки, чтобы они покрыли землю. Но вместо этого я поместил острие прямо над его промежностью и наблюдал, как он затаил дыхание и замер.
На моем лице медленно появилась улыбка, а адреналин запульсировал еще быстрее. Я вонзил лезвие в его член и дал ему погрузиться ровно настолько, чтобы оно вошло, прежде чем повернул рукоятку и дернул его вверх, открывая ту часть, которую он использовал бы, чтобы жестоко обращаться с Линой.
Он кричал и бился, в нем бурлила энергия выживания. Я вытащил нож и отпустил его, а затем отступил назад, позволяя ему рухнуть на землю. Он и так скоро истечет кровью от раны на руке, а теперь еще и от того, что я сделал с его членом.
Я наклонился, чтобы вытереть кровь с лезвия о его рубашку, но оставил оружие у себя. Мне не нужно было ждать, пока он умрет. Раны, которые я нанес, были достаточными, а мои знания о том, как нанести смертельный удар, — точными. Этого ублюдка когда-нибудь найдут, несомненно, завтра, но это будет просто еще один труп, найденный в Десолейшене без каких-либо зацепок.
Выйдя из переулка, мне следовало бы отправиться домой, чтобы смыть с себя смерть и насилие, но я направился в противоположную сторону, к единственной женщине, которую должен был оставить в покое.
Через пять минут я стоял в тени возле дома Лины и смотрел в окно, которое, как я знал, было окном ее спальни. Когда я выяснил ее адрес и в какой квартире она живет, то неоднократно проходил мимо. Я превратился в преследователя, которым никогда не был.
Из одного из многочисленных полуразрушенных домов доносились звуки музыки, в воздухе витал запах затхлого дыма и автомобильных выхлопов. Я подошел поближе к редкому на вид дереву на грани гибели на заднем дворе здания.
Направляясь к дереву, я не отрывал взгляда от окна спальни Лины. Луна была достаточно яркой, чтобы освещать заднюю часть дома, что позволило мне увидеть ее крошечную фигуру, двигающуюся за простыней.
Я все еще держал нож в ладони, на моих руках и одежде засохла кровь этого ублюдка. Адреналин гудел в моих венах — кайф, за который наркоман готов убить.
И они убивали. И я убивал.
Мне не следовало находиться здесь, рядом с ней. Мне не следовало преследовать ее, но я хотел защитить ее. Я хотел убедиться, что нападение на нее не причинило большего вреда, чем я знал.
Я не понимал, что со мной происходит, и должен был оставить ее в прошлом так же легко, как и все остальное. Но потом эта уязвимая, крошечная женщина неосознанно вклинилась в мою жизнь, пересекаясь с голодным волком. И когда я стоял там, желая лишь одного — войти к ней, сказав, что она моя, — я понимал, насколько это опасно для нее. Для меня.
Я знал, как опасна она для меня.
И даже если бы мне следовало оставить ее в покое, выкинуть из головы и из своей жизни, я знал, что результат всегда будет один и тот же.
Завтра вечером я отправлюсь в закусочную. Я буду наблюдать за ней, разговаривать с ней. Я ничего не мог с этим поделать, потому что, по правде говоря, впервые за все время моего жалкого гребаного существования у меня появилась слабость… и это была Лина.
  
И, да поможет ей Бог, я не хотел быть сильным.
5
Галина
Мне были знакомы страх и прилив адреналина. Он был спутником моей жизни, сколько себя помню. Так почему же меня трясло после нападения? Почему мне было трудно дышать при воспоминании о его руках на моем горле? Почему мое зрение из четкого превратилось в расплывчатое, не позволяя сосредоточиться?
Я выдохнула, потрясла головой, чтобы прояснить ее, и обнаружила, что хожу по своей спальне, не в силах усидеть на месте, чувствуя, как мне чего-то не хватает, как будто какая-то неотъемлемая часть меня осталась там, в переулке.
В Вегасе.
Я остановилась в центре комнаты и посмотрела на свои руки. Они все еще слегка дрожали, и я хмуро смотрела на них, крепко сжимая пальцы, пока от вдавливания ногтей в ладони не ослабла ярость внутри меня.
Я бы никогда не позволила страху и ощущению потери контроля над своей жизнью завладеть ею, даже если бы у меня были силы быть сильной.
Я сглотнула, боль и першение в горле напомнили о том, что этот засранец впился своими толстыми пальцами в мою кожу, а его ногти просто раздирали мою плоть. Я высвободила пальцы из зажатой клетки, зашла в ванную и включила свет: флуоресцентная лампочка надо мной замерцала, а потом, наконец, успокоилась и осталась гореть.
Я слышала, как электричество проходит через лампочку, и это было достаточно громко, чтобы заглушить мои противоречивые мысли.
Я загибала пальцы вокруг раковины желтого цвета, вся ванная комната напоминала что-то из каталога интерьеров семидесятых годов. Я наклонилась вперед, зеркало передо мной треснуло в углу, по краям проступили паучьи сетки.
Женщина, смотревшая на меня, была знакомой, но в то же время чужой. Она привыкла к ужасам жизни. Но когда я заглянула в свои голубые глаза, то увидела правду. Я была пуста. Я была такой очень долгое время.
Почему-то я вспомнила темноволосого мужчину в закусочной. От его взгляда во мне росло что-то теплое и необычное, его внимание было настолько сильным, что я чувствовала, как он протягивает руку через расстояние и приближает меня к себе. Это было безумно, нереально и очень опасно. Я не могла допустить мысли о том, чтобы завязывать подобные связи. Я не могла допустить, чтобы меня узнали таким образом.
Мой взгляд опустился к горлу, где с одной стороны начали образовываться синяки размером с четыре пальца, а с другой — след от большого пальца. Я посмотрела на свои руки, ненавидя, что они все еще дрожат, и подняла их, чтобы потрогать следы.
Хотя горло было болезненным и чувствительным, я больше ничего не ощущала.
Неужели я умерла внутри?
Так вот что значит просто выживать, а не жить?
Выйдя из ванной и вернувшись в спальню, я принялась готовиться ко сну. Хотя я ничего не ела с самого утра, аппетит пропал, а в желудке словно застрял камень.
Я стояла в дверях спальни и смотрела на матрас без каркаса, прислоненный в углу стены. Эта квартира была отвратительной, гораздо хуже, чем та нора, в которой я жила, когда была в Вегасе. Но именно такое место могло защитить от людей, от которых я бежала. Это было место, где можно спрятаться.
Именно в таких местах, расположенных в захудалых районах городов, не требовалось проверять биографию или подтверждать кредит. Они брали наличные на руки и не задавали вопросов, когда я предъявляла им свое поддельное удостоверение личности. Пока я вовремя платила каждый месяц, меня оставляли в покое.
Кроме матраса, в комнате ничего не было, даже комода. Но мне не нужна была мебель. Я не хотела устраиваться, потому что это место не было домом. Свою одежду я хранила в рюкзаке, всегда нося его с собой на случай, если снова придется бежать.
Я подошла к окну и откинула старую бледно-желтую простыню. Это была единственная вещь в спальне, кроме матраса, и я использовала ее как импровизированный занавес, хотя была уверена, что под правильным углом люди все равно могут видеть сквозь нее.