Маскарад (СИ)

— Арестовать хозяйку в ее же доме, да еще и прямо на празднике… Не могу поверить, что такой симпатичный юноша может оказаться мужланом. — Воронцова обворожительно приоткрыла рот, подалась вперед, прижимаясь к моей груди — и вдруг сдвинула брови. — Вы ведь понимаете, что я буду все отрицать. А без доказательств…
— Доказательства нужны для приговора и суда, — буркнул я. — А для того, чтобы отправить вас в тюрьму хватит и одного моего слова.
— Пожалуй, это так. И даже небольшое заключение отразиться на цвете лица и фигуре. — Воронцова пробежалась кончиками пальцев по моей рубашке и картинно положила ладонь на чуть отставленное бедро. — Но оно едва ли продлится долго. Рано или поздно Виктору Давидовичу придется меня отпустить. И тогда, Владимир Петрович, ваша поистине блестящая карьера закончится.
— Вы мне угрожаете? — Я нарочито-злобно оскалился, давая зверю внутри чуть больше свободы. — Хотите запугать?
— Полагаю, это не так уж легко сделать. Вы определенно не из тех, кого легко сбить с толку угрозами. Я желаю лишь предостеречь вас от ошибок, которые непростительны для столько блестящего и разумного молодого человека. — Воронцова осторожно взяла меня за лацканы пиджака и, чуть притянув к себе, заглянула прямо в глаза. — Однако с нашей помощью вы уже совсем скоро достигнете таких высот, о которых пока не можете даже мечтать. Куда больших, чем смогут дать покровительство старика Горчакова и даже дружба с наследником престола!
— Я уже видел, каких высот достиг покойный князь Меншиков, ваше сиятельство. — Я накрыл ладони Воронцовой своими. — И остальные — старик Вяземский, Милютин-Браницкий, генерал Валуев… Они все служили вашему покровителю — и что с ними стало?
— Они были предателями! — Глаза Воронцовой сверкнули недобрым пламенем. — И, что хуже того — они были глупцами. Поэтому нам пришлось от них избавиться.
— Однако вы и сейчас продолжаете гнуть ту же самую линию, разве не так? — Я сжал пальцы, отрывая руки Воронцовой от своей одежды, и отступил на шаг. — Сумароков…
— Хватит уже об этом!
На этот раз ее сиятельство выложилась по полной. Одной рукой поймала мою ладонь, а вторую забросила на шею, чуть ли не впиваясь ногтями в затылок. А потом шарахнула Талантом с такой силой, что на мгновение у меня даже потемнело в глазах. Видимо, Воронцовой уже давно не приходилось встречать равного противника, и все мужчины — а может, и женщины тоже — в ее объятиях превращались в покорных телят. Наверняка она думала, что и я выйду на балкон не мыслящим человеком, а залитым по самые глаза страстью и желанием болванчиком, готовым прыгнуть с балкона по одной только ее просьбе.
Кажется, пора немного подыграть.
— Политика — это ведь так скучно, правда? Вам ведь не обязательно принимать решение сейчас! Просто подождем… — Воронцова прижалась губами к моей шее. — Подождем немного… Побудем вместе.
— Что вы делаете? — Я снова впился пальцами в белоснежные плечи и будто бы через силу отстранился. — Ваше сиятельство, это неприлично… Нас могут увидеть!
— Пусть видят! У вас такие сильные руки, Владимир Петрович…
Похоже, сейчас Воронцова даже не ломала комедию. Обычную женщину мое перекошенное лицо и сверкающие в полумраке желтые звериные глаза непременно бы испугали, но ее сиятельство то ли находила это привлекательным, то ли в целом любила все… этакое. Когда я еще сильнее сжал пальцы, она едва слышно застонала и обмякла, закатывая глаза от удовольствия, которое вряд ли можно было подделать.
— Кажется, я устала. — Воронцова повисла у меня шее. — Устала и слишком пьяна… Вы ведь проводите меня до покоев, Владимир Петрович?
— А как же гости? — тихо поинтересовался я. — Они разве не будут искать нас?
— Какая, в сущности, разница?
Когда я развернулся и покорно зашагал, мнимая слабость ее сиятельства тут же исчезла без следа. Меня буквально протащили через весь балкон, но не обратно в бальный зал, а к небольшой дверце. Которая, видимо, вела в будуар — в небольшой комнате горел только ночник, так что я смог разглядеть только общие очертания убранства.
  
И силуэт Воронцовой, которая уже возилась с застежкой платья, стоя ко мне спиной.
— Будьте внимательны, Владимир Петрович. Ведь я покажу лишь малую часть того, что может быть вашим. Только вашим, целиком и безраздельно — если вы хотя бы задумаетесь… Впрочем, лучше просто помогите мне с платьем — оно слишком тугое. — Воронцова чуть приспустила темную ткань с плеча и обернулась. — Вы ведь не откажетесь выручить даму?
— О нет, ваше сиятельство. — Я осторожно прикрыл дверь. — От такого откажется разве что сумасшедший.
Когда платье с негромким шелестом упало на пол, мне на мгновение вдруг стало стыдно. Перед его величеством, перед Иваном, перед Геловани с Вольским… И почему-то особенно сильно — перед Вяземской.
Но на что только не пойдешь ради отечества.
  
Глава 27
 
Утром я проснулся первым. Воронцова еще посапывала, закинув на меня безупречную ногу. Видимо ее Талант каким-то образом работал без непосредственно управления — едва открыв глаза, я ощутил острое и почти сносящее голову желание отшвырнуть бесполезное одеяло, перевернуть ее сиятельство на подушки и продолжить вчерашнее… мероприятие.
Но то ли даже звериные силы изрядно поисчерпались за ночь, то ли я успел кое-как приспособиться к чужому воздействию — разум, хоть и не без труда, подчинил юное и темпераментное тело. И вместо того, чтобы жадно наброситься на Воронцову, я принялся ее разглядывать. Во второй раз… но в каком-то смысле как в первый.
Прохладная белизна кожи, безупречные пропорции, сумасшедшее роскошество плоти и харизма, перед которой не устояла бы даже броня в полметра толщиной. Воплощенная суть женщины. Зрелой, уверенной в себе, хищной, притягательной и одновременно опасной, как самый могучий синтетический наркотик начала двадцать первого века.
Но было и кое-что еще — то, что я то ли не смог, то ли просто не захотел увидеть вчера.
Мелочи, которые выдавали возраст — и не тридцать с небольшим лет, а в раза этак в полтора больше… если не в два. Руки. Крохотные морщинки в уголках глаз — их больше не скрывали ни полумрак, ни очарование момента, ни какая-нибудь хитрая французская косметика.
Впрочем, было и то, что не разглядеть даже самым зорким глазом. Духи, смешанные с ароматом страсти, уже успел улетучиться, и теперь я чувствовал то, что не скрыть ни самым крепким и изысканным парфюмом, ни даже магией.
Сам я перестал стареть уже давным-давном. Точнее, просто в какой-то момент заметил, что мое тело не меняется, застыв в вечном «тридцать с чем-то». Но близкие — пока они у меня еще оставались — все так же менялись, с каждым годом все больше уступая неотвратимому. И даже спустя сотни лет я так и не смогу забыть запах, который не спутаешь ни с чем.
Воронцова пахла старостью. Пока еще далекой, не набравшей силу, способную пробить щит Таланта и превратить пышущую силой и страстью женщину в морщинистую развалину за каких-то пару лет.
Старостью — и болезнью. Не телесным недугом, а тем, что незримо приходит вместе с могуществом, которым человек не может и не должен владеть. Подарок колдуна оказался для Воронцовый тем самым сыром в мышеловке. И пусть она еще не заплатила за него сполна, цена уже давным-давно была посчитана с процентами.
Впрочем, задуматься о печальном я толком не успел: стоило мне слегка пошевелиться, как ее сиятельство открыла глаза, сбросила одеяло и без разговоров перешла к делу. То ли ее ненасытной натуре хватило каких-то пары часов сна, чтобы истосковаться по постельным забавам… То ли того требовал коварный план, наверняка придуманный кем-то другим. В самонадеянного и опасного юнца следовало закачать как можно больше сладкого яда, и обычных прикосновений или даже поцелуев тут явно оказалось бы маловат.
Воронцова отдавалась процессу с жаром, упоением и почти неподдельной радостью, однако на этот раз обошлась без продолжительных игр. Так что уже через полчаса мы расплелись: я остался в постели, изображая выжатого до капли и одержимого блаженством мальчишку, а ее сиятельство завернулась в простыню и устроилась в кресле у столика. Видимо, приближалось время по-настоящему серьезного разговора, и нам следовала перейти в вертикальное положение.