На осколках разбитых надежд (СИ)
Но выживание для еврейских немцев в гетто было в разы сложнее, чем для местных. У многих советских евреев в городе и окрестностях остались верные друзья. Они старались с риском для себя найти способ передать в гетто еду или вещи для обмена. А вот немцев никого не было так поддерживать. Лея рассказывала, что советские евреи пытались помочь собратьям по несчастью, но общение с немецкими узниками гетто было строжайше запрещено на территории, к тому же им было запрещено работать в городе. Несчастные просто не имели шансов на выживание… [120]
— Почти сразу после начала войны в Минске сделали особое место для проживания евреев. Гетто. Но там были не только советские люди. Туда привезли и немцев, — Лена помолчала, собираясь с духом и пытаясь отогнать от себя любые воспоминания о том страшном месте. — Если ваш знакомый и его семья попали туда или в подобное место, то я бы не стала ждать их возвращения на вашем месте. Это место смерти. Вот для чего оно было создано.
Кристль вздрогнула, услышав эти слова. Людо же остался таким же хладнокровным, как и прежде. Он некоторое время молча курил, а потом сказал:
— Если Бог решит, что ему нужен такой хороший человек, как Шоломон, то таково будет Его решение. Я же буду молиться, чтобы Он сохранил жизнь. Думаю, сейчас для Бога все равны — евреи, коммунисты или истинно верующие. Но мы храним имущество Мардерблат не только для Шоломона, но и для его детей. Как бережно храним их самих. И для этого нам очень нужна твоя помощь.
Сначала Лена подумала, что неверно перевела слова немца. Но потом Людо продолжил:
— Шоломона и его жену Сару с младшими детьми увезли, и мы не знаем, что с ними. Господь даст, и они переживут все, что им уготовано в Остланде, и вернутся. Но его старшие дети, Эдна и Матиус, все еще здесь, в Дрездене. Я обещал когда-то Шоломону, что спасу его семью, и я намерен сделать это. Но я стар, а Кристль больна. Нам все сложнее добираться в Дрезден. Поэтому нам нужна помощь. Но ты должна знать — если об этом станет известно, нас всех арестуют и, скорее всего, повесят. Не каждый согласиться потерять свою жизнь ради чужого человека, потому мы поймем, если ты откажешься. В любом случае мы поможем тебе, что бы ты ни решила.
Лена раздумывала недолго. Вспомнился Минск, когда она почти каждую неделю ходила к забору из колючей проволоки и, невзирая на предупреждение на табличке, передавала Лее продукты и теплые вещи. Она знала по рассказам соседки, что творится там, видела своими глазами тени, в которые превратились люди за оградой, слышала по обрывкам слухов об их судьбе. Если раньше Лену нет-нет, но колола игла страха за свою жизнь, когда она помогала Лее, идя наперекор новым законам, установленным нацистами в Минске, то теперь внутри было совершенно пусто при мысли о наказании. Ни страха, ни тревоги, ни малейшей толики волнения. Смерть казалась всего лишь дверью из этой проклятой жизни, на которую Лена сейчас была обречена. Единственное чего бы хотелось, если все-таки это случится — быстрой смерти. И то только потому, что Лена опасалась не выдержать пыток и выдать нацистам какие-либо сведения.
В свою очередь Лене пришлось рассказать Гизбрехтам, что они тоже сильно рисковали, укрывая ее. Она открыто призналась, что у нее есть свой личный враг среди эсэсовцев, который не остановится ни перед чем, лишь бы найти ее снова. Он не даст так просто уйти ей в третий раз из своих рук, Лена точно знала это.
— Дважды умереть никто не сможет, — только и пожал флегматично плечами Людо в ответ на ее слова. Словно его не касалось вообще ничего из того, что рассказала Лена. Или он просто не поверил в то, что высокопоставленный эсэсовец мог настолько потерять голову из-за русской девушки. Да Лена и сама бы не поверила, что это возможно, еще какое-то время назад. Как не поверила, что сама потеряет голову от немца, служащего в войсках Германии.
Служившего, поправила себя в мыслях.
Проклятое прошедшее время, которое ей суждено упоминать всякий раз, когда она думает о Рихарде. Только прошлое. Никакого настоящего или будущего. Только прошлое…
Если Войтек и удивился тому, что встретил Лену не в подвале в очередной свой визит, а в жилых комнатах дома Гизбрехтов, то не подал вида. Он появился спустя пару дней после их тяжелого для обоих разговора, хмурый и сосредоточенный, в гражданском костюме, в шляпе и с портфелем, словно служащий конторы. Лена сразу почему-то поняла, что он пришел попрощаться. Они спустились в подвал, чтобы никто не услышал ни слова из их разговора, оставив Штефана наверху с немцами.
— Ты не изменила своего решения? — первым же делом спросил Войтек, и сначала Лена даже не поняла, о чем он. А потом покачала головой. Нет, стать женой поляка она не желала. Она была благодарна ему за все, что он сделал для нее, и за то, какой опорой был за время, проведенное в Германии, но это было бы совершенно ненужным для них обоих. И обоим разрушило бы жизнь. Так Лена и сказала открыто ему. Войтек поморщился, словно съел что-то кислое, но не стал больше говорить на эту тему.
— Есть одна квартира в…
— Не говори мне, — прервала его Лена. — Я не хочу знать этого, на случай если… если что-то пойдет не так. Гизбрехты предложили мне остаться с ними, здесь, во Фрайтале. И я приняла их предложение. Вчера я разыграла свой приезд к ним перед соседями. Теперь официально я их родственница, Хелена Хертц. Теперь тебе не нужно думать об этом. Все решилось.
Его глаза как-то странно сверкнули при этом, и Лене вдруг пришло в голову, не пожалел ли Войтек, что отдал документы немцам, а те в свою очередь передали их ей. После того как Лена узнала, что он скрывал от нее разрыв между их странами и ту волну ненависти, которая снова разделила два народа, она не доверяла ему полностью.
Войтек снова выдержал паузу, словно размышлял, что сказать ей в ответ. Но видимо, все-таки решил промолчать. Только полез в портфель, откуда достал стопку книг, перевязанную бечевкой. В одной из них, в вырезанном углублении страниц, словно в гнезде, лежал пистолет.
— Знаешь, как им пользоваться? — хрипло произнес Войтек, а потом показал быстрыми движениями, как зарядить и разрядить пистолет, объяснил, как им пользоваться, закончив наставлениями не стрелять «от живота» и помнить о количестве патронов. Потом переложил «люгер» в руку Лены и навел на стену, целясь в пятно солнечного луча. Он стоял так близко к ней, что ей вдруг стало неприятно, и она поспешила убрать пистолет обратно в тайник.
— Его нужно смазывать или чистить? — спросила Лена, вспомнив, как часто видела еще в Минске, как Йенс разбирал пистолет Ротбауэра и раскладывал на полотне, чтобы потом после определенных манипуляций собрать воедино снова.
— Если не стреляешь из него, то пистолет может лежать без чистки и смазки хоть десять лет, — ответил Войтек. У Лены внутри похолодело при мысли о том, в кого мог стрелять Ротбауэр в оккупированном городе. — Главное — храни его в сухом месте, чтобы порох не отсырел, и все будет с ним хорошо. Надеюсь, тебе не придется это делать, и что «люгер» так и останется без действия.
«Но даже если и не случится этого, то все равно не придется чистить пистолет», вдруг подумала Лена со странной решимостью, которой не было прежде. Последнюю пулю она пустит в себя. Если в Минске, когда она размышляла, сумеет ли убить себя или нет, и склонялась к тому, что вряд ли сможет, то здесь и сейчас она была готова к самоубийству. Лена много думала за эти несколько дней.
— Ты стала другой, — вдруг проговорил Войтек, поймав пальцами короткий светлый локон, спускающийся игриво на ее ухо. — Не та девочка, что приехала когда-то в Розенбург. Совсем другая сейчас. Не только волосы. Что-то другое.
Она видела в его глазах, что он хотел бы сейчас быть ближе к ней. Чтобы прощание вышло иным — с крепким объятием, таким, как он обнимал ее когда-то в Розенбурге. Но Лена протянула руку, чтобы проститься по-товарищески рукопожатием.