Врата тьмы
Роланд высвобождал арфу, в животе у него рычало от голода, и рот наполнился слюной.
— Очень тебе понравилось интимное знакомство с этим кустом, — буркнул он, стараясь освободить струны от месива из сучков и листьев. Пальцы стали какими-то неуклюжими — может быть, потому, что мысли были заняты только запахом жареного мяса. За спиной у него маячили контуры домика на полянке, еле видимой между деревьями, — домика, в котором он мог бы уже быть, если бы арфа, застрявшая в кустах, не сбила его с ног.
Аккуратно разматывая порванную струну, завившуюся вокруг сучковатой ветки, Роланд нахмурился. Да, он летел вперед куда как быстро, но все же, как ему казалось, закрепил струну достаточно надежно — она не должна была отцепиться. В животе снова заворчало. Уже двенадцать часов как он ничего не ел.
— Ну вот. — Он наконец освободил инструмент — и закинул ленту на плечо. — Теперь, если ты не возражаешь, я пойду посмотрю, нельзя ли тут чем-нибудь поживиться.
Подняв с земли Терпеливую, он направился к полянке.
— Может быть, заработаю пением на ужин. Или завтрак. На что-нибудь…
Арфа тихо пропела. Терпеливая ответила. Роланд вздохнул.
— Хорошо, я буду осторожен. В конце концов, — он протянул руку назад и погладил гнутое дерево, — не думаю, что тебе это понравилось больше, чем кусту. Но ты, — он мягко встряхнул Терпеливую, — ты-то в футляре! На что же тебе жаловаться?
Сквозь винил и войлок донесся отчетливый звук — «соль».
— Женщины. — Роланд поднял глаза к небу. Его совсем не удивило, что гитара звучит без его участия: он всегда считал ее самостоятельной личностью, и сегодня это просто проявилось со всей очевидностью.
«К тому же, — подумал он, — если утром тебя чуть не сожрали великаны, днем тебя мало что сможет сильно удивить».
Он остановился на краю поляны и в изумлении всмотрелся.
Разве что это.
Стены маленького домика были сложены из пряников и сцементированы твердой сахарной глазурью. Закругленные края крыши состояли из печенья — по виду шоколадных чипсов, — а оконные и дверные рамы были сделаны из орехового торта. Во дворе виднелось несколько сараев — Роланд решил, что для живности, потому что они были деревянными. В стороне дымила небольшая кирпичная печь, от нее-то и исходил тот восхитительный запах, на который шел Роланд.
Вобрав в предвкушении полные ноздри этого аромата, Роланд занес было ногу — шагнуть на поляну и опустил ее обратно. Какое-то ускользающее воспоминание пыталось достучаться до него. Все это было на удивление знакомо.
Дверь домика открылась, и Роланд застыл, увидев низенькую седую старуху. Она несла большую деревянную лопату, и было ясно, что старуха направляется вынуть из печи то, что там жарилось. Такие лопаты Роланд до сих пор видел только в пиццериях, но ведь и кирпичную печь во дворе пряничного домика он тоже пока не встречал на каждом шагу, так что принял это спокойно. Лучше сейчас не трогать старушку, а то она может обжечься. Пусть отойдет подальше от огня, а тогда поглядим, не удастся ли раздобыть завтрак.
Обернув руку белоснежным передником, старуха открыла дверцу, и запах хлынул такой, что Роланд еле успел проглотить слюнки.
«Сейчас посмотрим, что она оттуда вытащит… О Господи, я готов съесть даже…»
…Ребенка.
На лопате в позе эмбриона свернулся мальчик лет семи. Жар оставил от его волос только обгоревшие пеньки. Кожа — там, где не пузырился вытекший из трещин жир, — была отлично пропечена до золотисто-коричневого цвета.
Желудок Роланда вывернулся наизнанку, мир завертелся, и последней мыслью перед отчаянным бегством прочь было:
«Ведь в сказке не сказано, что она их сперва раздевала!»
Астральная форма Эвана вздохнула бы, расходясь все расширяющимися кругами вокруг «Итон-центра», будь она на это способна. Без тела Эван не мог действовать, но следы силы заметил легко — Адепт Тьмы даже не пытался их скрыть — и теперь знал, что случилось с Роландом, хотя и не знал точно, где музыкант теперь. Со временем он мог бы его найти, но именно времени у Эвана и не было — если он хотел остановить Тьму в Иванову ночь.
Положив на одну чашу жизнь Роланда, а на другую — всех остальных обитателей этого мира, Эван смог принять лишь одно-единственное решение: Тьму надо остановить. Если это ему не удастся, то участь Роланда будет не хуже участи его народа. Если удастся, и Роланд будет еще жив, Эван найдет его. Оставалось только надеяться, что Роланд будет хотеть жить.
А тем временем в комнате Ребекки Том вспрыгнул на колени Адепту и ткнулся головой в просвет между джинсами и футболкой. Отсутствие ответа ему не понравилось, и он сел обратно, мотая хвостом. Вцепившись когтями в джинсовую ткань, кот подался вперед, понюхал и фыркнул. Прижал уши, спрыгнул на пол и прокрался к окну, остановившись на выступе, чтобы красноречивым мявом сообщить свое мнение. Еще раз фыркнул, спрыгнул наружу и скрылся из глаз.
Роланд летел, не разбирая дороги, желая только уйти подальше от этого ужаса на полянке. Время от времени судорога бросала его на колени, заставляя исторгать остатки желчи в лесную подстилку. Он не видел, обо что спотыкается, во что влетает или через что проламывается, а перед глазами вертелись великаны, гниющие трупы и зажаренные дети.
Он упал, уже не в силах подняться, а кошмарные видения так и летели перед ним по кругу, по кругу, по кругу, оставив одну лишь мысль:
«Я хочу домой».
«Плевать, во что это обойдется. Я хочу домой».
«Я больше не вынесу».
Ничего не произошло. Очевидно, Тьма хотела, чтобы он сказал это вслух.
Роланд всхлипывал, из устланной наждаком глотки вырывались нечленораздельные звуки, и наконец он смог набрать воздуха, чтобы выкрикнуть:
— Я хочу… — крикнул он.
— Ну-ка, ну-ка, что у нас тут?
Теплый, глубокий, по-деревенски протяжный, дружеский голос был так чужд всему этому кошмару, что Роланд отозвался на него всем своим исстрадавшимся существом.
— Ты не ранен, парень?
— Я… — Роланд заставил себя приподняться на локте и взглянуть вверх — чтобы увидеть озабоченную физиономию большого бурого медведя. Большого бурого медведя в рабочем комбинезоне фермера и с платком в горошек вокруг шеи.
— Я… — повторил Роланд угасающим голосом и потерял сознание.
ГЛАВА ДЕСЯТАЯ
— Вот когда покушаешь, отец тебя выведет на опушку.
— И я! И я!
Медвежонок застучал ложкой па деревянной миске и чуть не разлил молоко.
Роланд схватил кружку, переставил ее от греха подальше и был вознагражден благодарной улыбкой мамы-медведицы, которую постарался принять именно в таком качестве, не обращая внимания на открывшуюся пасть, полную острых зубов. Не похоже было, чтобы ему тут что-то угрожало: с того самого момента, как папа-медведь его принес в дом, он видел только доброту.
— Ох нет, спасибо, — отказался Роланд от второй порции каши. Миски, даже у маленького медвежонка, вмещали умопомрачительные порции, а Роланд, не желая обидеть хозяйку, съел все, что ему дали.
Мама-медведица покачала головой:
— Так этим же воробушка не накормить, что ты скушал, — сокрушалась она, щелкая когтями по исцарапанной столешнице. — Ты же упадешь с голоду через десять минут пути.
— Ладно, мать, оставь Барда в покое, — беззлобно проворчал папа-медведь, поднимая со стола миску и начисто вылизывая ее. — Он уже взрослый и сам знает, когда ему хватит. И если ты эти соты доедать не будешь…
— Бери ради Бога. — Роланд подтолкнул соты по столу и смотрел до тех пор, пока папа-медведь не съел примерно фунт меда. Впрочем, он это сделал за два глотка.
«Удивительно, как быстро ко всему привыкаешь», — заметил про себя Роланд. Когда он, засунутый в кровать медвежонка, очнулся, мама-медведица вытирала ему бровь мокрым полотенцем; он завопил и съежился от ужаса, который казался ему продолжением дневного кошмара. А матушка-медведица просто продолжала обтирать ему лицо и низким голосом бормотать что-то утешительное. Поняв, что опасность ему не грозит, Роланд расплакался, а она его обняла и погладила по спине, соразмеряя свою силу с его относительной хрупкостью. И наконец Роланд, уставший от ужасов, провалился в сон.