Дочь атамана

Тогда Гранин накрыл мальчика теплым одеялом, отодвинул пошире печную заслонку, открыл двери в сени и на улицу, впуская свежий воздух, вышел в густое молочное утро и задрал голову кверху, глядя на небо.
Шел пушистый, махровый снег — земля обновлялась, куталась в белоснежную шаль, дремала в ожидании весны.
В такую погоду хорошо гулять, смеясь и играя в снежки, и очень грустно прощаться с надеждами.
Наверное, Гранин всегда знал, что его мечтам о Саше Александровне не суждено было сбыться.
Нельзя получить обратно молодость и верить, что все обойдется.
Ему было горько за нее, пылкую девочку, так необдуманно отдавшую свое сердце человеку, который и сам не понимал, на каком он свете.
От хозяйственных построек послышались шаги, появился Драго Ружа — ободранный, окровавленный.
— Силен ты, лекарь, — хрипло сказал он, — этакую бучу поднял. Ух и корежило ночью нечисть, жуть жуткая, до смерти не забуду. Впрочем, — он улыбнулся разбитым ртом, — недолго до моей смерти осталось.
— Ты пришел сюда умереть, — осознал Гранин обреченно.
— Умру я — закончится и моя волшба.
— И я снова стану стариком.
— Все так, лекарь.
Гранин обернулся к Шишкину, который бдительно приглядывал за колдуном и стоял, настороженный, чуть в отдалении.
— Ты разбуди, голубчик, Марфу Марьяновну, — попросил он, — пусть она пойдет во флигель, пусть обнимает и греет мальчика, у кормилиц ведь своя волшба, на чудеса способная. И найди парного молока, теплого, прямо из-под коровы, поите ребенка по капле — молоко, оно дурное выводит. А мы прогуляемся пока с колдуном.
Шишкин кивнул, молчаливый, спокойный. Махнул охране, чтоб приглядели, и пошел в дом.
— Как мальчик? — спросил Драго Ружа.
— Не знаю, — честно признался Гранин, — но верю, что все обойдется.
Они медленно пошли по вычищенной от снега аллее, а позади поскрипывали сапоги охраны.
— Канцлер знает, что ты привез мне его сына?
— Не знает. Я расскажу тебе все, считай, что исповедь предсмертная, — начал Драго Ружа, зачерпнул горстью снег, протер лицо. — И началась сия история тридцать лет назад, когда старый атаман потехи ради приволок меня в эту страну и подарил своему врагу. Карл Генрихович не был добрым хозяином, он срывал на мне свою злость, но была и молодая барышня, почти ребенок, которая приносила тайком еду и питье, которая неумело перевязывала мои раны и учила вашему языку. Очень добрая барышня, лекарь, только очень слабая здоровьем.
— Катенька Краузе, — прошептал он завороженно.
— Катенька Краузе, — с необычайной ласковостью повторил колдун, и Гранин взглянул на него изумленно, не ожидая подобной мягкости от страшного колдуна. — Екатерина Карловна, нежнейшая душа, страдающая вместе со мной, не в силах была смотреть на канцлеровы истязания. Она же, расспрашивая меня о моей семье, первой узнала о том, что я из семьи валашских колдунов. «Так скажите об этом отцу, — воскликнула Екатерина Карловна, — он ведь уже всех волхвов перебрал, всех целителей обошел, всё боится старости как огня. Видели бы вы, какие ритуалы богопротивные он над собой сотворял, лишь бы еще отсрочить неизбежное». И я объяснился с канцлером, как сумел, и только потом понял, что окончательно потерял свободу свою, отдав в плен не только тело, но и душу.
Карл Генрихович снял с меня кандалы, но привязал куда прочнее — волей своей. Я поклялся служить ему и, пока он жив, не смог бы избавиться от данного слова.
Канцлер открыл мне свою библиотеку, где были собраны многие работы чернокнижников, описывающие зловещие ритуалы — от купания в младенческой крови до сжигания юных дев. Я ужасался, читая это, и понимал, что не смогу повторить подобное. Но ведь он требовал, чтобы я укрыл его от беспощадной старости, что мне оставалось делать? Не резать же младенцев, в самом деле.
— И что же ты выбрал? — спросил Гранин, и жалость затапливала его горечью.
Он понимал, что колдун принес много горя на эту землю, а все равно, а поди ж ты.
— Я валах, — продолжал Драго Ружа, — умею торговаться с чертями. И я выменивал у них годы жизни для канцлера, взамен предлагая невинные души. Сколько их было за эти годы — людей, которых я проклял для Карла Генриховича, — и не счесть. Случались и смельчаки, что, как ты, прогоняли черта, пришедшего за нечестной платой. Это же лукавство — несчастные, невинные люди ничего никаким чертям не обещали и ничего от них не получали. Правда в том, что им стоило всего лишь сказать: я не должен тебе, — как нечисть отступала. Но многие предавались отчаянию и от страха обещали что угодно, продавали душу с потрохами. Канцлеру и этого было мало, он не отступился от тех ритуалов, которые проводил над собой, и платили за это его дети — до того слабые, что многие умирали во младенчестве.
  
— Смерть Катеньки, должно быть, стала страшным для него ударом.
— Черное это было время, траурное. Встреча с молодым атаманом оказалась роковой для Екатерины Карловны. Ах, зачем Александр Лядов был таким страстным… Сразу стало понятно, что бедняжке не выносить ребенка, я умолял позволить избавить ее от этого бремени. Но куда там!
Драго Ружа помолчал, глядя за ворота. Там простирались поля, узкая тропка вилась к деревне, покачивались верхушки деревьев, и утро казалось таким мирным, что говорить о прошлых горестях ему явно не хотелось.
— Все, чего она желала, — это позволить ребенку родиться на свет. Я подчинился ее желанию, и ты не представляешь, чего мне это стоило. Екатерина Карловна смирилась с тем, что не переживет своей ноши, и решила скрыться от всего мира, и от отца, и от юного атамана. Канцлер не позволил бы ей выносить ребенка, а Лядова она не хотела принуждать к медленному ожиданию своей смерти.
— Так это ты ее укрыл, — осенило Гранина, — Катеньку Краузе искали все, а ты спрятал ее прямо в Грозовой башне под самым носом у канцлера!
— Была и другая причина, по которой она не могла покинуть меня и бежать с Лядовым. Ребенок в ее утробе без моей волшбы никогда бы не родился. Как же мне хотелось, чтобы она сбросила его, пока еще была возможность ее спасти! Но я не осмелилися противиться ее решению.
— Что ты сделал с Сашей Александровной? Я видел кровь Андре — черную, смрадную.
— Вот я и прилагал все усилия, чтобы хоть драгоценного ребенка Екатерины Карловны миновало наследие сие. Кровь Лядовых сильна, а кровь канцлера — порчена. И я потихоньку вытягивал эту порчу как умел, да только ведь не целитель я!
Екатерине Карловне становилось все хуже и хуже, к концу срока она была так истерзана, что на нее больно было смотреть. Бедняжка стала очень худа и истощена, но держалась только любовью к дитяти своему. Когда подошло время, она надела самое оборванное, чтобы выглядеть так, будто скиталась все это время, и появилась на пороге своего дома. Канцлер был при дворе, нежданное появление Екатерины Карловны переполошило челядь, и я воспользовался всеобщей растерянностью, направив перепуганных лакеев к городскому доктору. «До лейб-медиков мы просто не довезем барышню, — сказал я, — она разродится прямо в карете».
— Но почему именно ко мне? — удивился Гранин. — Наверное, были и ближе акушерки. Я ведь детей и не принимал, считай, почти.
— Обыкновенная повитуха потеряла бы обоих — и мать, и ребенка. Я предполагал, что Екатерину Карловну придется резать… — по лицу Драго Ружа прошлась судорога. — Она была мне сестрой, госпожой и утешительницей. Мне нужен был лекарь, у которого не дрогнет рука вспороть молодую барышню. Лекарь, который не испугается канцлера. Карл Генрихович дал всем своим людям однозначные указания: если Екатерина Карловна отыщется, то любой ценой спасать мать, но не ребенка. Доставь они Екатерину Карловну к любой повитухе, та не посмела бы ослушаться слова канцлерова… У Александры Александровны был совсем крошечный шанс появиться на свет, и я долгие месяцы рыскал по столице в поисках одного-единственного лекаря, которому хватит трезвомыслия спасти того, кого можно. И смелости не подчиниться прямому повелению великого канцлера.