Печать мастера (СИ)

Коста пожал плечами.
– Не хочешь говорить – не надо, – оскорбленно нахохлился рыжий. Подобрал ракушку, вставил лезвие в отверстие и повернул – створки раскрылись с негромких хрустом. – Есть надо то, что внутри… – протянул он глядящему на это с сомнением Косте. – Ты ведь и этого не знаешь, да? – уточнил рыжий насмешливо. – Есть. Еда. Еду – едят. Но сначала кладут в рот и потом жуют. Зубами.
– Это не выглядит съедобно, – буркнул Коста разглядывая внутренности ракушки.
– Жри, что дают. Это обед, ужин и твой завтрак. Не нравится? Помолись Великому, чтобы послал что-то посъедобнее, – мстительно уточнил Рыжий, расщелкнул ножом свою раковину и присосался, причмокивая.
* * *
Закат они встречали, сидя на песке, плечом к плечу.
Живот был почти полон, но такой странной еды Коста не ел много зим. И очень надеялся, что он не скончается к утру.
Заплатка на днище почти высохла – последний слой плотно заложили толстыми ветками вряд – рыжий все таки оказался прав на этот раз – гончар из него никудышный. Плошки развалились в костре и не стали твердыми. Он что-то сделал не так.
Рыжий сох, подставляя то один бок, то другой теплому ветру, сняв верхнюю рубаху – босой и в одних штанах. Он нырял еще несколько раз, за странными маленькими ракушками, которые складывал в ряды у лодки.
Есть которые было нельзя – это пройдоха уточнил для Косты специально.
На вопрос – почему он не останется здесь постоянно – мало еды. Съедобных ракушек было немного, если бы не ушла рыба, можно было бы прожить, а так – все равно приходится возвращаться в город.
* * *
Ночью зарядил дождь. Барабанил сверху по днищу, и Коста долго прислушивался и трогал пальцами доски – не потекло ли где, но пока было сухо.
Сухой травы оказалось мало, и они сделали одну лежанку на двоих, поделив старое покрывало. Мелкие ракушки, которые рыжий нагреб за день под лодку, он вытащил наружу, как только пошел дождь. Вытаскивал в горсти, мочил и, ныряя в лаз обратно, брызгая мокрыми волосами, и раскладывал влажными вдоль бортов.
– Подожди, – прошептал он Косте. – И увидишь…
Чего он должен увидеть в этой темноте Коста не понял, зато он он отлично чувствовал, как тянуло сыростью от Лиса – и как начала мокнуть подстилка, и…
– Во-о-о-т… – тихо прошептал рыжий пройдоха, когда Коста привстал на локте, увидев синий свет.
Нежный, едва заметный, мерцающий, который становился все ярче… Ракушки – светились…
Коста был готов поклясться, что они пели – но звуков не было… Свет, голубовато синий, с зелеными отливами, как морская вода, ярко светился голубым в темноте, освещая лицо Лиса, руки Косты, лодку над головой.
– Красиво, правда? – довольно шмыгнул носом рыжий. – Я был уверен, что ты не видел, и как увидишь, как глаза вытаращишь…
Коста хотел фыркнуть, но не стал.
Хотелось молчать, смотреть и – слушать. Ему казалось, ракушки пульсируют в такт биению волн, набегающих на берег… и свет чуть подрагивает, меняясь…
– Сухие – они не светятся, – деловито пояснил рыжий. – И за ними нырять надо, и залежи не везде, но где есть – м-м-м… рыбаки часто вместо светляков используют, когда в море выходят… Эй… эй… ты чего…
Коста отмахнулся и снова провел рукой над светом – едва заметно шевеля пальцами, как будто рисовал… и тени, послушно менялись, создавая рисунок по бортам… голубовато-синие линии меняли лицо Лиса, делая его почти красивым… блики преломлялись, очерчивая пальцы тенями и как-будто танцевали… туда-сюда… туда-сюда…
– Эй, я не для того их принес, чтобы ты завис… ты и так молчун, каких поискать… я поговорить хотел… а это… делает атмосферу доверительной, – довольно улыбнулся рыжий, упав рядом на лежанку и закинул руки за спину. – Мы слишком похожи, я знал, что тебе понравится. Я уверен, мы должны стать братьями…
Коста фыркнул, убрав руку – волшебство разбилось.
– Уверен, – настойчиво произнес Лис. – Где ещё ты найдешь такого, как я? Цени! Но, чтобы стать братьями, нужно узнать друг о друге всё-всё-всё… Я расскажу тебе про приют, а ты про то, почему за твою стриженную голову дают небывалую цену – целых три феникса…
 
* * *
Коста зевал. С большим трудом удерживая глаза открытыми. Ракушки побледнели – свет стал тише, и ему казалось, что близок рассвет, но рыжий всё говорил, говорил и говорил. Коста засыпал, просыпался, и снова – засыпал, а пройдоха всё говорил, говорил и говорил, не затыкаясь ни на мгновение. Если считать разговоры – разновидностью медленной пытки, то он уже готов был просить пощады.
– Я уверен мы рождены братьями, мы точно должны стать братьями! Ты отдал мне кусок лепешки – это священно, мы разделили хлеб, значит – теперь братья, осталось разделить кровь, и… – Лис ухмыльнулся, – потом ты пожалеешь, если мы расстанемся, а мы так и не станем братьями… Когда я стану знаменитым, ты придешь на представление – я увижу тебя и скажу – вот, десять зим назад меня отвергли, – рыжий патетически приложил ладонь ко лбу, – я предлагал ему свое сердце, свою душу, всего себя, – прижал он руки к груди, – и даже пол булочки!
– Пол булочки? Когда?
– Не важно! Главное не слова, а эмоции!!! – зашипел мальчишка. – Я расстроен, убит, светляки на сцене сияют, публика рыдает от того, какая история…меня – отвергли!!!
– Ты пока ещё не знаменит.
– Буду, – хитрая мордочка вытянулась, и он похлопал длиннющими ресницами – хлоп, хлоп, хлоп, хлоп.
Коста закатил глаза вверх. Полночи – полночи он слушал про то, как Рыжий станет знаменитым. Великими и сияющим. Звездой театральных подмосток – драгоценностью труппы Ашке, самым почитаемым из всех менестрелей всех времен и народов.
Рыжий грезил театром. Грезил с тех пор, как одна из небольших провинциальных трупп не сделала крюк, разогнав сиянием своего величайшего творчества глухую тьму невежества на побережье.
– А ты будешь каллиграфом…Учти, я общаюсь только со знаменитыми, так что тебе придется соответствовать моему уровню! А я стану самым великим!
– Ага..
…
– Ага…
…
– Ага…
…
– Ты заткнешься или нет? Спи уже!
* * *
Утром они вышли в город затемно – заря только-только позолотила небо. Скалы были мокрыми после дождя, Коста – сонным и не выспавшимся, тропа – узкой.
Вниз, на острые скалы он сорвался, качнувшись вбок – потерял равновесие, а нога соскользнула.
– Дерррррррржиссссссссссььь, – хрипел Рыжий, прикусив губу. Лицо пройдохи стало алым от напряжения – вены на руках и на лбу вздулись. – Держись, мать твою за ногу…
Коста держался, но – ладонь выскальзывала. Лис распорол руку о камень, когда ловил его, и кровь – вязкая, стекала вниз… пальцы скользнули…
– Держись я сказал!!! Арррррр… – зарычал Рыжий, перегнулся вниз, и каким-то неуловимым движением, схватил его второй рукой за халат, дернул вверх на себя так, что они оба оказались сверху – на самом краю.
Дыша – тяжело и влажно, они лежали мгновений пять, глядя в бескрайнее небо.
– Придурок, – выдал рыжий первым. – Сказал же – мокро. Сказал же – скользко. Сказал же – глаза протри и смотри под ноги.
Коста вяло замычал в ответ – сил возражать не было, как и возразить, что кто-то не давал ему спать всю ночь, а, если бы он выспался, то был бы куда более внимательным…
– Руку распорол… глубоко, кровит то как, – жалобно стонал Рыжий. Развернулся к нему и со всей дури припечатал его по плечу.
– Ашшшшх… – Коста зашипел от боли. Кожу, вместе с тканью рубахи он продрал, когда падал – края намокли от крови.
– Всё, теперь мы браться, – довольно хмыкнул Рыжий. – Не отвертишься… Хлеб делили? Делили! Кровь смешали? Смешали… Ты теперь мне жизнь должен, когда-нибудь отдашь должок…
Коста промолчал, осматривая плечо.
– …и раз мы теперь кровные братья, может ты наконец скажешь, как тебя зовут? Не могу же я тебя так и звать молчуном и стриженым, а?