Якса. Бес идет за мной

– Отец! – застонал Чамбор. – Я этого не сумею, прошу. Войско уничтожено, король погиб. Я едва ушел от разгрома. Да, у меня были угрызения совести, она рвала меня. И я не знал, куда ехать сперва. Предпочел вас, потому как подумал, что вы в нужде.
– Можешь не бояться, все в этом граде на коротком поводке ходят! Пахолки и стража боятся меня, Килиана, больше, чем Волоста. Мы сами справились с хунгурами! Чего нельзя сказать о вас на Рябом поле.
– Я вернулся, отец, потому как полагал, что хотя бы раз услышу от вас… доброе слово.
– Не надейся!
– Я вернулся, потому что не хотел смотреть, как вы издеваетесь над моим братом. За что вы его ненавидите?!
– Сам знаешь, проклятие визгуна ударило в меня через него.
– Вы его били, когда он был маленьким, вот и сделался ему горб…
Отец молчал, яростный и злой. Ничего не сказал, но и не тянулся за палицей. Сестры и Ярант сжались за столом, слуги сбились в дверях.
– Хо… хорошо, что ты выбрал приехать сюда, – сказал наконец Килиан. – Но плохо, что подставил свою честь под позор. А она – единственное, что дал нам Есса, собственной кровью отпечатывая знаки мужества на наших щитах. Потому ты сейчас же отправишься за Яксой и найдешь его прежде, чем это сделают хунгуры.
– У Яксы есть друзья и родня. У него есть мать, дядя Пелка.
– Отправишься утром, едва выспишься, – повторил отец. – Я дам тебе Носача и двух пахолков, коней, мечи и панцири. Поедешь, потому что ни Венеда, ни Пелка не знают об одной вещи, о которой наверняка подозревал Милош.
– О какой… вещи?
– Кто нанесет вред кагану, будет истреблен купно с родом. Хунгуры не оставят их в живых, вырежут весь род, всех, вместе с детьми. Наверняка именно это хотел сказать тебе Милош, но ты не догадался. Потому что глуповат насчет такого. А значит, на твоих руках будет их кровь. Понимаешь? А пролитая кровь не спит.
Он кивнул служанке и медленно встал из-за стола.
* * *
Выдвинулись на рассвете, как и хотел отец. И с самого начала они шли следами орды. Сожженными градами, опустошенными, вымершими селами, по пустым шляхам, на которых волки и лесные шакалы рвали тела мертвых беженцев. Вымершими хуторами, полными непогребенных трупов. Там, где народец успевал уйти в леса, жизнь медленно возвращалась за пороги и ворота. Но немного ее оставалось для рыцарей и иноков, володарей, пахолков и владык. И совсем не было таковой для Единоверцев.
После прохода хунгуров восставало село. И било грубо, убийственно, в самые сердца господ, владык, суверенов и князей. Копьем, дротиком, топором, палицей; дубиной, утыканной шипами; вилами, серпом, ножом для травы. Ударяло в сборы, дворища, грады, башни – жгло, било-убивало старых господ. Лендия распадалась на осколки и горела в пламени. Вчерашние ленники нынче били челом новым господам, а в лесах снова расцветали и росли подпаиваемые кровью жертв идолы старых богов. По мере того как зарево вставало над горящими сборами, оживали и разрастались от корней вековечных деревьев Гром, Свантевит, Волост и еще куда старшие кошмарные плоды проклятого Чернобога, резанные из камня – не дерева: Мокошь, Трибог, Карс и прочие, забытые, изгнанные иноками и иерархами, загнанные в чащобу корчуемых лесов, по которым некогда ходили бесы и стрыгоны, приказывая людям себе кланяться.
Сопротивления не было. Два дня Чамбор ехал то сам по себе, то в группках беглых селян, блуждавших без цели. Рыцари поуходили в боры, позапирались в набольших градах, а хунгуры пока не имели времени их штурмовать. Чамбор узнал, что палатин Младшей Лендии пытался еще раз встать против врага – на этот раз во главе недобитков с Рябого поля, скандинских гарнизонов из градов и замков, поспешно собранных по селам воинов и щитоносцев. Там он и погиб, пал, окруженный, а выжили те, кто бросился в быстрые волны Санны и позволил понести им себя.
Поэтому Чамбор скрывался по лесам от ватаг селян. Объехал незаконченный замок в Розборе, от которого остались лишь кучи камней, деревянный палисад и леса, которыми гулял ветер. Заехал в леса, из них – в долину Цикницы, по обеим сторонам украшенную серо-коричневыми, покрытыми свежей зеленью всходов полями.
И когда он добрался до места, откуда в небо били струи дыма; когда убедился, что Дружица пала, уничтоженная не то хунгурами, не то невольниками и слугами, сам не знал, печалиться ему или чувствовать облегчение, что так закончилась его клятва, данная Милошу.
Село и усадьба были сожжены, разрушены до основания, до фундаментов. Остались только каменные стены палация и прилегающего к нему сбора, над которым еще вставал темный дым. Чамбор осмотрелся на поле боя, а Носач, что медленно и неохотно шагал за ним, как и двое других прислужников, сидели нахохлившись в седлах, глядя на рыцаря исподлобья – словно он был виноват в разрушениях.
Между пепелищами, из которых торчали лишь плетни из веток да остатки заборов, он вдруг увидел согбенную фигуру в черном плаще и капюшоне. Препоясанную цепью, запертой на огромный висячий замок.
Нечто подобное мог надеть только пустынник, что несет покаяние за преступление, живет в лежащем в глуши скиту и изредка выходит к людям. Но… что он делал? Выглядело так, словно посреди руин, меж сожженными хатами копал яму! Недалеко рядком лежали сожженные тела. Мертвые лица закрыты рваными тряпками. Пустынник просто рыл для них могилу в черной сожженной земле.
– С коней!
Пахолки неохотно слезли. Он отдал поводья гнедого Ивашки Носачу; конь тряхнул головой, ему не нравилось тут все – он был мокрый и охотнее всего вывалялся бы в пыли, раз даже опустил голову, попытался лечь, но вскочил после резкого окрика слуги и рывка за поводья.
Чамбор пошел к пустыннику, остановился, глядя, как тот работает, роет землю деревянным колом. Снял шлем, сделал Знак Копья.
– Да славится, брат, – сказал.
Пустынник на миг повернулся к нему. Прервал копание.
– Опоздал ты, рыцарь, – пробормотал. – Нужен был тут раньше. Нынче можешь только помочь положить в землю тех, кто погиб жестокой смертью.
– Я тут не для того, чтобы хоронить покойников, но чтобы делать ими врагов. И у меня нет времени, брат… как там тебя звать.
– И я тут не для болтовни. Но догадываюсь, кого ты ищешь. Хочешь узнать – покажи, что копать умеешь не хуже, чем махать мечом.
– Ты меня оскорбляешь!
– Нет у меня на такое времени… господин. – Монах снова принялся копать. Яростно вбивал окованный кол в землю, желая перерубить упрямый корень. – Потому простите меня униженно – или как там себе пожелаете.
Чамбор не решил, будет он угрожать или просить, когда Носач прошел мимо и соскочил в яму, взяв кол из рук пустынника. Яростно воткнул тот в землю и вопросительно взглянул на рыцаря.
Тогда юноша расстегнул пояс с мечом и отложил на траву шлем. Стал помогать слуге. Еще поднял голову, взглянул на двух оставшихся стражников.