Мишн-Флэтс

С Данцигером я беседовал всего несколько часов назад. И он мне понравился. Любезный умный человек.
Конечно, разговор был малоприятный. Данцигер в открытую сказал, что я, по его убеждению, был соучастником самоубийства Энн Трумэн. И должен за это предстать перед судом.
Помню, меня поразил абсурдный, но по-своему очень точный термин: соучастник самоубийства.
Данцигер был настроен решительно.
И все же человек он был симпатичный. Это сразу чувствовалось. При других обстоятельствах я бы с таким хотел дружить.
Данцигер был настроен решительно – и вместе с тем хотел меня выслушать. Он был бы только рад услышать от меня такое, что могло бы рассеять его подозрения, опровергнуть собранные им факты.
Он мне так и сказал:
– Докажите, что вы не виноваты! Мне грустно думать, что полицейский – полицейский! – замешан в убийстве из милосердия. Не будь вы копом, я, может, и закрыл бы глаза на это дело, скинул бы его в архив. Но что – при каких-то исключительных обстоятельствах – позволено быку, то ни при каких обстоятельствах не позволено Юпитеру! Вы блюститель порядка. А значит, должны блюсти его до точки.
Я заявил ему прямо: вы напрасно проделали такой длинный путь. В свое оправдание мне сказать нечего. И опровергнуть ваши факты я не в состоянии. Правда, виноватым себя не считаю. Это дело семейное. Закон тут ни при чем. По-моему. Если закон считает иначе – это беда закона, а не моя.
Роберт Данцигер возразил:
– Вы понимаете, что происходит? Это ведь убийство первой степени! То есть преднамеренное. Был план. Я уже пытался найти аргументы, чтобы хоть как-то обелить вас, снизить обвинение до убийства в пылу эмоций или даже до убийства по неосторожности, по незнанию. Не получается. Факты не пригнешь.
Помню, он при этом нервно потирал переносицу.
Еще меня поразила фраза, которую он произнес затем:
– Сволочная работа. Иногда я сам себя ненавижу.
Это было сказано так серьезно, что я подумал: нет, не кокетничает. Трудно ему с таким в душе работать обвинителем.
С тем мы и расстались. Собственно говоря, ни с чем.
И вот передо мной отец – с кровью Данцигера на одежде, на лице, на волосах...
– Я не мог позволить ему, Бен! Сперва Энни, а теперь вот и ты. Все у меня отнимают! Я не мог ему позволить, не мог! Когда я услышал, как он с тобой говорит... Ах, Бен, Бен, что же нам делать?
Я ни на что решиться не мог.
Как должен поступить в подобной ситуации полицейский?
Как должен поступить в подобной ситуации полицейский – и сын убийцы?
В итоге я принял однозначное решение.
– Где револьвер, отец?
– Я выронил его.
– Где?
– В бунгало.
– Отец, револьвер надо обязательно забрать оттуда. Прямо сейчас. Ты меня слышишь?
Я не прошу извинить мое поведение или поступок моего отца. Одно вам надо понять: не было у меня мужества – силы воли, силы характера или еще чего, – чтобы принципа ради уничтожить свою семью. Мать умерла. Данцигера уже не вернешь. А отец – вот он. Живой. Все еще живой. Убить его своей честностью?
Словом, мы сходили в бунгало, забрали револьвер, заперли дверь.
И стали ждать.
Каждый час был что неделя.
Я еще несколько раз ходил в бунгало.
Ворочал тело Данцигера. Прочел все бывшие с ним дела.
Из одного документа я узнал, что выстрел в глаз является фирменным убийством преступников из банды некоего Брекстона из Мишн-Флэтс.
Это давало мне надежду: отец именно так застрелил Данцигера.
Соответственно я поработал над местом преступления, дабы создать впечатление, что прокурора убил бандит. Из мести.
Чтобы отсрочить случайную находку тела и неявным способом уничтожить папки Данцигера, я затопил его «хонду» в озере.
Затем в последний раз запер бунгало. Теперь оставалось только ждать и надеяться на лучшее.
Буквально через несколько дней отец запил. Это создавало дополнительные трудности. Кто знает, что он может сболтнуть по пьяному делу!
Я по-прежнему ждал. Мне не хотелось самому «обнаруживать» тело. Пусть его найдет кто-либо другой, чтобы я никак не был связан с этим делом.
В глубине души я носился с надеждой, что тело никогда не найдут. Точнее говоря, найдут слишком поздно, когда степень разложения уже не позволит связать убийство с моей семьей. Достаточно наивная надежда...
В какой-то момент нервы у меня не выдержали, я устал от ожидания и лично «наткнулся» на труп.
Студенту-историку следовало быть умнее. История учит нас: ничто не кончается по воле людей. Всякая причина имеет свое следствие, звенья событий нерасторжимы, ни одно нельзя «украсть из истории». Можно не знать о каком-то событии, но оно существует во веки веков, оно работает, оно родило другие события.
Одно страдание производит другое. Цепь горестей бесконечна. Одно я мог: боль моего отца спихнуть другому, для меня чужому человеку...
* * *
На другом конце озера, на холмах, темнели силуэты елей.
Гиттенс что-то говорил, я почти не слушал. Мы стояли вдвоем в нескольких футах от воды.
– Когда я был мальчишкой, мы раз отдыхали в месте вроде этого. В Нью-Гемпшире, в домике на берегу озера. Всей семьей. Помню, в одном из соседних домиков жила девочка с родителями. Моя ровесница. Хорошенькая такая блондиночка. В голубеньком купальном костюме, хотя прикрывать еще нечего было. Она любила заниматься гимнастикой на берегу. Никогда не забуду ее спортивную походку, словно она в любой момент готова сделать с места тройное сальто...
Гиттенс задумчиво помолчал, глядя в темную воду.
– И знаешь, я, дурачок, так и не решился с ней заговорить.
Только самым-самым краем уха я его слышал. Я ощущал себя раздавленным, разбитым, сломленным, уничтоженным. Как домик-развалюшка. Еще вроде стоит, а толкни его плечом – и на части. Нет, страха я не испытывал; слишком много его пережил. То, что я чувствовал, было ближе к изнеможению. Даже к своего рода равнодушной скуке. Я сдаюсь. Твоя взяла, госпожа Судьба! Ну и что?
Гиттенс, очевидно, постоянно наблюдал за моим лицом. И заметил перемену в моем состоянии.
– Ну-ну, – вдруг сказал он успокаивающе, – не скисай, Бен. Не теряй голову и ворочай мозгами!
– Чего вы хотите, Гиттенс? – произнес я устало.
Вместо ответа Гиттенс не спеша обыскал меня – с головы до ног.
Дождь, до этого неприметно моросивший, вдруг припустил.
– Что же ты теперь намерен предпринять, Бен? – спросил Гиттенс, довольный результатом обыска.
Я молчал.
– Ты же должен был иметь запасной план. Стратегию на самый худший случай.
– Я не совсем понимаю, о чем вы говорите.
– Не ломай комедию! Такой въедливый ум не может не иметь резервного варианта на черный день!
– А какой запасной план имеете вы? И какая ваша стратегия на черный день?
– Ошибаешься, мой черный день не наступил. И стратегия мне без нужды.
– Фрэнни Бойл готов показать под присягой, что вы убили Фазуло и Траделла! И вы спокойны?
– Во-первых, Фрэнни Бойл уже имеет такую славу, что нет дураков ему верить. Тот же Лауэри достаточно умен, чтобы не затевать процесса, где единственным свидетелем будет Фрэнни Бойл, трепач и горький пьяница. Во-вторых, само свидетельство Фрэнни Бойла яйца выеденного не стоит, все построено на слухах и домыслах. Один покойник мне сказал то-то, другой то-то. Любой адвокат расколотит такое свидетельство в два счета. Словом, против меня никакого дела не существует. И насчет ордера на арест ты блефуешь. А если он есть – быть посему. Подержат и отпустят. Да еще и извинятся. Ты же умный мальчик, Бен. Работай серым веществом!
Но мои маленькие серые клеточки работать напрочь отказывались. Не было у меня запасного плана. Не было стратегии отхода. Только мучительная боль – за что? почему? Почему все это должно было приключиться – именно со мной, с моей семьей?
– Я помогу тебе, Бен, – сказал Гиттенс. – Если ты, конечно, разрешишь мне помочь тебе. Полицейские должны друг другу помогать. Позволь мне помочь тебе. *