Тарзанариум Архимеда
Было слышно, как Руслана тяжело дышит в микрофон.
— С этой стороны булыжники есть, — в конце концов, нехотя отозвалась она. — Мелковаты только. Много таскать придется.
— Вот и начинаем таскать. Работать надо, бортинженер, работать, а не истерики устраивать. Я сейчас к вам подойду. И двигайтесь, двигайтесь экономно. Нечего воздух зря расходовать.
Олег встал, подняв голову к черному небу, по которому медленно катилось желтоватое пятнышко орбитального модуля. Через три дня рядом с ним должно было появиться еще одно. Через три земных дня, растянутых в часть одного лунного на самом дне Моря Ясности.
7 июля 1924 года,
Судак (Крымская АССР)
Море было синим-синим. С чешуйками бликов солнечных лучей, впитывающихся размытым голубым горизонтом. Море было прозрачным и теплым. Сказочным. Даже развалины Солдайи, вросшие в верхушки скал, только подчеркивали пасторальную средневековую сказочность крымского берега и казались противоестественными в этой неуклюжей стране с математическим названием СССР.
По крайней мере все, что до этого видели в ней Ник Хастон и Симон Арданьян никоим образом не соотносилось с пейзажем, открывавшемся перед ними. Он был декорациями из другого мира и из другого времени. По эту же сторону рампы, в этом мире и в этом времени, существовали пожилые чиновники с настороженными взглядами и молодые активисты с глазами, опаленными огнем недавно закончившейся войны. Тут существовали каббалистические аббревиатуры государственных учреждений и по-купечески аляповатая отделка полуподпольных ресторанов. Тут сосуществовали лихие налетчики в ботинках на резиновом ходу и вдохновленные мечтатели в разбитых солдатских сапогах. Тут в деревнях умирали от голода крестьяне и в городах строились грандиозные планы будущего.
«Дай Бог, чтобы их будущее было таким же солнечным», — лениво подумал Симон, наблюдая за тем, как огромный черный Ник Хастон осторожно затягивает в воду повизгивающего Вовку. Мальчонка в своей детской панамке казался игрушечным по сравнению с негром, однако его первый испуг от знакомства с этой образиной уже явно прошел. К вящему удовольствию обоих. Арданьян перевел глаза на развалины генуэзской крепости, приподнялся на локтях и крикнул:
— Ник, ты напоминаешь мне черного пирата, умыкающего наследного принца из родового замка. В Голливуде за такую сцену ты отхватил бы огромные деньги…
Хастон на минутку остановился, подхватив Вовку одной рукой, не расслышал, но, блеснув зубами и огромным медальоном на груди, приветственно помахал в ответ. Симон лениво сделал отмашку и снова бухнулся на спину. Жара-а-а… Однако скоро может стать еще жарче. Когда кино станет реальностью. И когда наследного принца действительно придется умыкать из этой страны. А придется…
Вверху послышался звук клаксона. Симон приложил ладонь к глазам и различил на откосе покрытый пылью всего Крыма старенький грузовичок совхоза «Отузы» — гордость местных виноделов. Худощавый Жора уже спускался вниз, повесив на плечи два брезентовых мешка с провизией. Пикник обещал быть очень насыщенным. В физическом смысле. Арданьян упруго вскочил на ноги и, широко улыбаясь, пошел навстречу Кондратюку. Это был их последний день в Крыму и поэтому его следовало отметить надлежащим образом. Так они решили вчера, стараясь не думать о том, что ожидает их завтра.
— Давай помогу, — подбежав к Жоре, уже было схватился за один из мешков Симон. Но Кондратюк повел плечом, отстраняя американца.
— Осторожно, осторожно. Тут — «Эким Кара».
— Что? — не понял Симон.
— Вино. «Черный доктор». Одно из лучших судакских вин. Я по пути из Джанкоя в совхоз заехал. По путевке отчитался, запчасти показал, а заодно и свои запасы прихватил, — объяснил Жора, осторожно снимая рюкзак с плеча. — Держите. А где Лена?
— Элен обещала прийти попозже, а Вовку с нами отпустила. У нее какие-то дела в немецкой слободе. Сказала: потом домой заскочит и — сюда. Но что-то задерживается. Однако, — плотоядно взглянул Симон на багаж Кондратюка, — с каким удовольствием я нарушу законы свой родины! В плане их совершенно «сухой» части. Так говорите, вино одно из лучших?
Жора, не отвечая и отдуваясь, опустил мешок на землю. Взглянул на часы.
— Да, далековато ей добираться придется. Миша, — крикнул он напарнику, который маячил возле машины и заинтересовано наблюдал за Хастоном с мальчуганом: не каждый же день живого негра встретишь. — Ты знаешь, где Елена Николаевна квартиру снимает?
— Возле базарька, что ли?
— Вот, вот. Съезди, друг любезный, забери ее и привези сюда. Если что, скажешь, что перевод у нее забрать должен. Она для директора статью по виноделию с французского переводит. Я попросил. А потом — в гараж. Если будет возможность, подъедь вечерком, забери нас. А нет, так нет… Мы тут часов до восьми будем. Дорога одна, не разминемся.
Напарник совхозного автослесаря, шофера, снабженца и грузчика в одном лице, молча кивнул головой, еще раз взглянул на Ника, с гортанным смехом обрызгивающего мальчонку — тот в ответ хохотал, хлопая ладонями по прозрачным волнам — и полез в машину. Через минуту белая пыль, поднятая колесами, растворилась в светло-сиреневой дымке.
Симон с Жорой начали распаковывать провизию, выкладывая ее прямо на старенькое пикейное одеяло, которая дала им Елена. Через некоторое время к ним присоединился и Ник, перед этим насухо вытерши Вовку огромным вафельным полотенцем. Тоже из запасов Елены Николаевны. Мальчуган, согрелся, быстро освоился с хозяйственными хлопотами, но было заметно, что помогать ему было особенно приятно чернокожему Нику, а не его бледнокожим друзьям.
Впрочем, смуглый Симон, опаленный крымским солнцем, по цвету кожи немногим отличался от Хастона. Но разве у него были такие розовые ладони и такая белоснежная улыбка, как у нового друга Вовки! Разве у них был такой красивый медальон с какими-то кнопочками, болтающийся на могучей шее негра. Симон с улыбкой наблюдал за тем, как неразлучная парочка возится возле разожженного костра. Мангал они притащили с собою еще утром. Мясо привез Жора.
— Понимаете, Симон, — говорил Кондратюк, раскладывая на одеяле шампура, — можно по-разному относиться к нашей стране. Однако вы уже должны понять, что у нас есть нечто такое, чего нет у западных стран. У нас есть мечта. У нас есть вера в то, что эта мечта обязательно сбудется. Господин Уэллс так и назвал одного из нас — «кремлевский мечтатель». И вы знаете, мне это нравится больше, чем прагматичность англичан или техницизм американцев.
— Однако, вы сами относитесь к сухому племени технарей из рода Архимеда.
— Технарь технарю рознь. Вот работаю я, в силу временных обстоятельств, в совхозе. Слесарю понемногу и вижу, что вот это можно сделать так, а вот это — намного лучше. Скажем, электроэнергии нам не хватает. А ведь ветра здесь! Особенно за Ялтой, на Ай-Петри. Поверьте, пройдет немного времени и я все свои силы да знания направлю именно на это дело. Дело, скажу я вам, совершенно фантастическое по меркам даже вашей техники. Ведь никакого угля или мазута не нужно. Просто чистый ветер. Движение эфира. Материализованной мечты. И так во всем. Ведь вы ездили по России, видели, что у нас происходит. Люди сами рвутся свои фантазии в жизнь воплотить. Потому, что мы смотрим вперед и уверены в том, что техника должна служить человеку. А не наоборот, как это происходит у вас: человек становится органическим придатком механизма.
— Только не надо революционной риторики, Жора. Придатки не придатки, но по развитию техники мы можем дать вам сто очков вперед. И это притом, что на грезы о будущем у нас определенно не остается времени. Кроме того, мне кажется, что пустые мечтания — это не просто уход от реальности. Это — создание нового мира, в котором реальным действующим лицам часто не хватает места. Они становятся декорациями к декорациям действительности.
— Любезный друг, нехватка времени на такое нужное дело, как ежесекундное мечтание, истощает корни цивилизации. А на счет декораций… Если мечты наполнить кровью, обрастить мясом…