Палитра его пороков (СИ)

— А мыться я как потом буду? — хочу сказать это с возмущением, а получается жалобно.
— Это всего лишь краски. Они легко смываются.
— Я работала аквагримером. Чтобы смыть эти краски, надо тереть мочалкой минуты три.
— Отлично. Я тебе помогу.
Это от шампанского голова кружится? Или сыр попался испорченный? Вот говорила бабушка, хороший сыр плесенью не покроется.
— Вы так хотите, чтобы я разделась?
Мне кажется, он ответит "да". Потому что спрашивать совсем не обязательно, все читается в темных, как ночь, глазах.
— А тебе так противно, чтобы я к тебе прикоснулся?
Мне кажется, я куда-то падаю. И быстрее сердце биться уже не может.
— Мне не… то есть я не так себе представляла первый опыт с мужчиной, но мне не противно.
Он осторожно проводит указательным пальцем по моей щеке. Жар касания передается и мне. Сначала показалось, что в мастерской зябко, но теперь чувствую, что кожа буквально горит даже там, где Серебров не прикасается.
— Ты честная девочка. Жаль, что на твоем пути повстречался я.
— Нет, — качаю головой, — не жаль. Нам с Элей было бы сложнее.
— Да, точно, пневмония.
— И деньги.
Мне стыдно об этом говорить, но почему-то очень хочется. Наверное, я не хочу смотреться жертвой, которая, стиснув зубы, принимает судьбу. Рядом с человеком, которому принадлежит весь мир, я хочу быть хотя бы той, кто принимает решения самостоятельно.
— Плата за рисунки выручала нас.
— Так я, — Серебров смеется, — выходит, почти благороден.
— Я этого не говорила.
— Думаешь, если останешься в рубашке, я не смогу с тобой поиграть?
Пожимаю плечами, прекрасно понимая, что никакая рубашка его не остановит. И даже я не остановлю, при всем желании. Или нежелании… двусмысленная фраза.
— Хорошо. Я тебе докажу.
Бархатистый, окутывающий теплом голос не предвещает ничего… невинного.
— Что докажете?
— Можно и в одежде развлечься так, что потом доползти до душа не останется сил. Дай сюда ногу.
Если бы кто-то зашел и увидел нас, то я бы сгорела со стыда. Я сижу на большом столе, вцепившись побелевшими пальцами в края, а Серебров на высоком стуле. Он сосредоточенно выводит на моей коленке что-то замысловатое. Надо сказать, мои уроки пошли на пользу. В мазках теплой краски можно различить что-то, отдаленно напоминающее сирень.
А еще нельзя не признаться, что это приятно. Немного щекотно, обжигающе горячо, специфический запах краски всегда приводил меня в медитативное состояние, а сейчас, в коктейле с вином и близостью Сергея, буквально вводит в транс. Со стен смотрят мои рисунки, в каждом из которых столько эротичности, что я уже жалею о том, что отказалась раздеться.
Это все равно случится. И чем дольше я буду оттягивать момент, тем больше у Сереброва будет надо мной власти.
Хотя когда он откладывает в сторону кисти и медленно, невесомо проводит подушечками пальцев по чувствительной коже на внутренней стороне бедра, мне кажется, что власть уже абсолютная.
А еще я думала, что ничего нового не испытаю. Думала, что готова ко всему. И потерпела сокрушительное поражение. Очередное в нашей войне характеров.
Дразнящие пальцы гладят кожу все ближе и ближе к низу живота, который сводит судорогой в мучительном ожидании касания. Я замираю, даже дышу через раз, не зная, то ли отстраниться, то ли не лгать самой себе и позволить Сергею делать то, что он хочет.
Он несильно толкает меня, вынуждая лечь на стол. Инстинктивно я свожу ноги, не могу справиться с собой, цепляюсь за рубашку. Хотя Серебров видел меня, когда одежды было еще меньше.
Но тогда меня не накрывало волнами жара, тогда было страшно, а сейчас мне кажется, если он снова не прикоснется, внутри что-то умрет, оставит меня в темноте.
Я пытаюсь скосить глаза, чтобы взглянуть на мужчину и понять, что он делает, но в этот момент он разводит мои ноги и касается горячим языком самого чувствительного и влажного места.
У меня вырывается тихий, потому что дыхания совсем не хватает, всхлип, и непроизвольно я прогибаюсь в пояснице, подаюсь навстречу его губам. Каждый раз, когда он языком проводит по разгоряченной коже и набухшему, пульсирующему клитору, я вздрагиваю от того, как сводит низ живота в предвкушении большего.
Тело живет своей жизнью, а голова вообще отключается. Я понимаю, что лежу на столе в мастерской, в мужской рубашке на голое тело, но не хочу и не могу сопротивляться тому, что делает Серебров. Мне хочется расслабиться и совсем не хочется его останавливать.
Что я и делаю, тем более, что все тело охватывает мелкая дрожь и расслабиться — единственный способ не сойти с ума под контрастом прикосновения жесткой щетины и нежного требовательного языка, который проникает все глубже, вырывая у меня совершенно неприличные стоны.
А когда к языку присоединяются пальцы, я забываю о том, что в доме мы совсем не одни, ногтями царапаю поверхность стола. Невыносимое и почти болезненное желание разрядки: напряженные мышцы, тяжелое дыхание и удары сердца, такие сильные, будто я пробежала километровый кросс.
Он вдруг останавливается, а я разочарованно стону. От мысли, что он оставит меня вот так, не закончит начатое, на глаза наворачиваются слезы. Вот что значит физическая зависимость. Она куда сильнее финансовой и, хотя я знаю, что это неправда, сейчас мне кажется что и сильнее любви.
— Тебе нравится то, что я с тобой делаю, Кисточка? — хрипло спрашивает Серебров.
Слова доносятся будто из тумана, мозг с сильной задержкой обрабатывает то, что я слышу.
Пока молчу, он пальцем нажимает на клитор, и я снова выгибаюсь.
— Да, — выдыхаю в перерывах между сладкими вспышками удовольствия.
— Хочешь кончить? Скажи это.
Облизываю пересохшие губы.
— Не могу, — тихо говорю, закрывая глаза. — Не заставляйте меня. Я к такому не привыкла.
— Тогда позови меня. По имени.
Я открываю глаза. Мне кажется, словно меня ударили в солнечное сплетение, настолько неожиданно звучит просьба. Она так не вяжется с образом Сереброва, что я даже думаю, будто ослышалась.
Она личная.
Одно из желаний, что не связано с инстинктами и сексом.
— Ну же, Кисточка, это несложно…
Именно потому что оно личное мне адски сложно его выполнить.
Как его назвать? Сергеем? Сережей? Мысленно я почти всегда думаю о нем как о Сереброве. Ему подходит эта фамилия: холодная, бесстрастная, с металлическим оттенком. А имя кажется из другого мира, не этого. В нем нет Сережи и Жени, а есть Серебров и Кисточка — имена, которыми мы отгородились друг от друга.
Ведь если называть его по фамилии, можно убедить себя, что по завершении картины закончится и переплетение судеб. А если придумать нищей девчонке с красками и ребенком за душой смешное прозвище, она будет одной из многих.
Имя — это личное. Как поцелуй. Мы оба это прекрасно понимаем.
Я не могу, у меня нет душевных сил на то, чтобы впустить его в сердце так же легко, как он пустил меня под свой зонт в парке. И будет совершенно справедливо, если Серебров сейчас уйдет.
Но он не уходит. Снова погружает меня в томительное ожидание, снова вырывает прерывистые стоны. Мне кажется, проходит очень много времени, но на самом деле меня накрывает очень быстро. Такого оргазма я еще не испытывала рядом с ним, ни в первую встречу, ни потом, в парке.
Я до боли в спине выгибаюсь на столе, почти до крови прикусываю губу и стараюсь не кричать, но, кажется, получается плохо. Тело совершенно не слушается, на меня накатывают сладкие и спасительные волны наслаждения, а мужчина все никак не оставит меня в покое, продолжая ласкать до тех пор, пока я не успокаиваюсь. И когда расслабляюсь, Серебров легко, как послушную куклу, поднимает меня и заключает в объятия.
— Извините, — бормочу я и сама не знаю, за что извиняюсь.
Хотя… знаю, конечно. Только самой себе не признаюсь.
— Долго ты будешь мне выкать? — спрашивает он. — Когда ты передо мной извиняешься, как школьница перед директором, единственная мысль, которая возникает в голове это "Что ж ты, старый мудак, делаешь?".