Людовик XI. Ремесло короля

 О король, называющий себя французским, 
 Неужто всю Францию ты хочешь погубить? 
 Замучил ты ее податями и плутовством... 
 
Позднее Тома Базен ни о чем другом и не говорил. Однако те первые нападки, последовавшие непосредственно за событием, скорее всего, со временем были позабыты. Обвинять короля в тирании, в неверности данному слову, в причудах и нелепостях, в угнетении народа было явно недостаточно, чтобы очернить его в глазах потомков. Требовалось больше: возложить на него вину за настоящие преступления, за хладнокровно задуманные и подготовленные убийства. И мемуаристы из бургундского лагеря и авторы баллад пошли на это. Они ревностно распространяли мрачные легенды и пели на все голоса, что Людовик велел убивать людей, встававших у него на пути.
 
 
Дело бастарда Рюбампре, обвиненного в 1464 году в намерении убить или похитить Карла, герцога де Шароле, и признания одного из его людей имели значительный резонанс. Карл не желал слушать французских послов и кричал, что его хотели убить. Хронисты охотно это подтверждают, Шателен в первую очередь. В одной из песен того времени обвинялся конкретно Антуан де Круа, враг Карла и, как полагали, вдохновитель всей этой истории:
 
 Ягненок белый на лугу 
 Был не смирнее Шароле, 
 Но сын побочный Рюбампре 
 Его задумал умертвить, 
 Твоей рукою погубить. 
 
Тома Базен не преминул передать слухи о смерти Карла Гиеньского (28 мая 1472 года), обвинив короля в подкупе двух слуг своего брата: его духовника и постельничего Журдена Фора, аббата Сен-Жан-д'Анжели, и его стольника Анри де ла Роша, которые якобы и отравили его. Эти слухи не имели под собой никаких доказательств, опираясь только на поспешность, с какой Людовик выехал в Гиень, и нетерпение, с каким он ждал новостей, а также на усердие, с каким он оповещал своих подданных. Однако легенда об отравлении, запущенная графом де Комменжем, Оде д'Айди, и его товарищами, укрывшимися в Бретани, и тотчас подхваченная бретонцами и бургундцами, сложилась удивительно быстро. Много позже Брантом передавал ее на полном серьезе, напоминая, что это преступление было всем известно, поскольку сам король признался в нем вслух в Нотр-Дам-де-Клери («А что мне оставалось делать? Он вносил смуту в мое королевство!»). Находившийся при нем шут будто бы услышал это и не стал держать сказанное в секрете.
 
 
Оба подозреваемых были тотчас арестованы, препровождены в Бордо и предстали перед судом архиепископа и первого председателя Парламента, Жана де Шассеня. Они во всем признались. Людовик XI заявлял о своем чистосердечии и любви к справедливости: «Более всего на свете я желаю, чтобы была установлена истина... и чтобы должным образом свершилось наказание». Он призвал архиепископа Бордоского Артура де Монтобана, который якобы проводил расследование о смерти Карла, передать все полномочия и все документы архиепископу Турскому. Он пригрозил своим гневом Жану де Шассеню, канцлеру Бретани, и графу де Комменжу, подозревая их в соучастии. А главное, он лично назначил в большой спешке пять высокопоставленных членов комиссии — архиепископа Турского, епископа Ламбе, председателей парламентов Парижа, Тулузы и Дофине, — чтобы они одни судили двух человек, «обвиненных в злодеянии над моим братом Гиеньским».
 
 
Перед приездом представителей короля герцог Бретонский велел перевезти своих узников в Нант, где они после нового допроса подтвердили свои слова. Журден Фор, запертый в большой башне замка, однажды утром был найден мертвым от удара молнии, с распухшим и почерневшим лицом, черным как уголь телом и языком, на полфута свисавшим изо рта.
 
 
Нехорошие слухи все же не прекратились: тотчас вспомнили о том, что тремя месяцами раньше епископ Парижский Гильом Шартье, который 1 мая 1472 года возглавил крестный ход, чтобы просить Бога о примирении короля со своим братом, внезапно умер несколько часов спустя, явно от отравы. Толпы верующих, пораженных до глубины души и начинавших роптать, пришли поцеловать ему руки и ступни, как святому, и это дело вызвало столько пересудов и подозрений, что король запретил парижским властям сооружать епископу надгробие.
 
 
Писатели Франции и Бургундии, авторы высокохудожественных произведений в прозе или стихах, которые могли свободно соперничать с итальянцами, стали придворными или остались независимыми, но поступили на службу к государям и участвовали в их распрях. Они поддерживали их своим пером и пели им хвалу, не слишком заботясь о правде. Они охотно обрушивали на противника свой сарказм, беспощадно и огульно обвиняя его в черных злодеяниях. Все участвовали в этой войне «историй» или «пасквилей», чтобы создать светлый образ своего господина, обвинить другого и снискать благосклонность общественности. Намеренно ввязавшись в масштабную политическую пропаганду, эти слуги короля и принцев были им так же полезны, как и обладатели придворных должностей. Их работа состояла в том, чтобы выковать свою правду против правды другого лагеря. Почитать их, так каждый поступок их господина был продиктован моральным долгом, заботой о том, чтобы правое дело восторжествовало над изменниками чести и веры.
 
 
Разумеется, события, в частности военные подвиги или мирные переговоры, преподносились совершенно по-разно-му. Один противоречил другому, получая за это жалованье. Оливье де ла Марш — бургундец, преданный своему герцогу, и капитан — сражался при Монлери, став рыцарем в самое утро битвы. Он был уверен в победе бургундцев, хотя знал, что другие утверждают обратное: поле битвы осталось за Карлом, графом де Шароле, пишет он, «что бы там ни говорили господа французские историографы, которые пишут, что битву выиграл король Франции, — это не так».
 
 
Кому верить? У каждого своя правда...
 
 
Во всяком случае, в отношении образа короля нельзя полагаться на суждения о властителях, об их характере, их добродетелях и пороках. И та, и другая сторона субъективна в своих оценках.
 
 
Остается вопрос: почему и каким образом в истории укоренились отвратительные картины, созданные врагами короля Людовика, которые наверняка не отражают действительности? Людовик XI вовсе не внушал ненависти как невыносимый тиран, и факты говорят совсем о другом, нежели сказки, опирающиеся только на слухи и вымысел. Он без большого труда получил поддержку общественного мнения, бывшего на его стороне, и совладал с грозной Лигой общественного блага. Его чиновники, губернаторы, капитаны, сенешали и советники в целом до конца оставались ему верны. Мало кто покинул его, чтобы служить другим, тогда как тех, кто переметнулся к нему из Бретани и особенно из Бургундии, — великое множество. Удивительная притягательная сила для человека, которого обычно представляют отталкивающим, нечестивым, непредсказуемым, опасным!
 
 
Почему в Истории сохранились только мрачная легенда и образ недалекого, злого, циничного короля? Конечно, его люди создали совсем другую легенду, которая не имела такого же успеха и едва упоминается в наших книгах. Она казалась льстивой, и потому предпочтение отдали версии его врагов, вернее, озлобленных и злопамятных людей, и эта версия, подхваченная многими нетерпеливыми авторами, утвердилась в качестве истины.
 
 
Кстати, это произошло уже в ту эпоху. В 1413—1418 годах Иоанн Бесстрашный снискал любовь парижан, а арманьяков тогда представляли в сочинениях разного рода тиранами, их людей — разбойниками, грабителями и кровопийцами. Во времена Людовика XI бургундские историографы, взяв числом и, возможно, качеством своих трудов, одержали верх благодаря мемуарам и повествованиям, изобилующим анекдотами, — более красноречивыми и убедительными, всегда обращающимися к конкретике, к мелким происшествиям, преподносимыми с настоящим искусством прославлять одного и обвинять другого; эти повествования зачастую украшались длинными описаниями, вызывавшими доверие и застревавшими в памяти. Много лет спустя историки, а тем паче романисты XIX века, не менее доверчивые, переписали их в свою очередь почти без изменений, придав еще большую рельефность зловещим фигурам.