Людовик XI. Ремесло короля
Так поступил он в Динане,
Где не осталось стоять ни одного дома,
Затем захватил и пожег Льеж,
Стены сровнял с землей и две сотни брюхатых жен
Бросил в воду, проехав по ним кораблями.
Баллады и «жалобы» рассказывали о бегстве несчастных жителей, которых лишили имущества, а дома их сожгли. Два латинских стихотворения в форме «Исторических песен» ничем от них не отличаются и говорят о том же: народные песенки и ученые упражнения в стиле прекрасно согласовались друг с другом.
Разумеется, война памфлетов и баллад в Париже и во французских городах могла обернуться лишь к пользе короля. «Турнейские сказания», как можно догадаться, чаще пели на улицах, чем «Ответы», сочиненные бургундским кланом. Королевская власть, сознавая, какова ставка в игре, все держала под своим неусыпным контролем; за этим следил сам Людовик XI. Он велел возвестить, что рассказчики и певцы получат позволение заниматься своим ремеслом, только если поклянутся, что их рассказы и сказки никоим образом не навредят государственным делам и не будут подстрекать к мятежу. В июле 1471 года, «сильно разгневанный клеветническими эпитафиями и пасквилями, ведущими к позору и поношению» некоторых его высших чиновников, в частности коннетабля, король, «дабы узнать правду о тех, кто сие сотворил, велел трубить и кричать на перекрестках оного города (Парижа), чтобы все, кому что-либо ведомо об оных эпитафиях либо же об их сочинителях, немедленно сообщали о том комиссарам и что доносчики получат по триста золотых экю, тем же, кто знает, а не скажет, отрубят голову». Судебные писцы, слишком рьяно нападавшие в острых сатирах на магистров и советников Парламента и множество известных людей, близких к королю, были сурово наказаны. В мае 1476 года им запретили давать представления на улицах, а в следующем году их «короля» и его приближенных выпороли розгами и приговорили к изгнанию и конфискации имущества.
Народные празднества и народные песни — все это должно было способствовать созданию достохвального образа короля. Поэтому, за исключением протестов против налогов, и речи не было о возмущениях — спонтанных или вызванных вражеской пропагандой. Во Франции хронисты и авторы баллад работали в одном ключе, как подобает. Совершенно ясно, что не их усилиями был создан зловещий и двусмысленный образ Людовика XI, который нам так хорошо знаком.
3. Мрачная легенда: взгляд на историю из Бургундии
Война велась не только на полях сражений, и в этой войне французскому королю противостоял сильный противник. Его соседи и даже некоторые герцоги и графы не из последних в самом королевстве мастерски владели искусством представлять себя в лучшем свете, оправдывать свои поступки и убеждать своих подданных в правоте своего дела. Они тоже привлекали на свою службу выдающихся мемуаристов, историков, а того более — полемистов, ловко умеющих обсуждать, комментировать события и поливать соперника грязью.
Хронисты, нанятые Людовиком XI, его законники и памфлетисты, вовлеченные в ту же борьбу, имели дело с многочисленными и отнюдь не маловажными трудами людей, находящихся под покровительством, на содержании и на службе у врагов или мятежников, явных или тайных. Разумеется, Людовик XI пытался привлечь их на свою сторону и заставить работать на себя. Он принял савойца Гильома Фише и отправил его с посольством в Милан в 1470 году, а два года спустя поручил ему сопровождать кардинала Виссариона в Италию. Робер дю Эрлен, долгое время бывший секретарем короля Рене, приехал к Людовику во Францию, когда почувствовал, что Прованс скоро будет присоединен к королевству. Это исключение: сманивать советников или военачальников оказалось гораздо легче, чем литераторов, которые, по большей части, оставались верны своим господам.
Реньо Ле-Кё, родившийся в Дуэ и сначала получавший пенсион от Шарля де Гокура, дворецкого Карла VII, годами оставался под покровительством Марии Анжуйской. В 1463 году он сочинил «Плач о кончине Марии Анжуйской», где ее смерть представлялась как апофеоз. Впоследствии он поддерживал тесные связи с несколькими чиновниками Карла Гиеньского, с его главным камергером, казначеем и сержантом его охраны; он читал им свои произведения, а те высказывали свое мнение. Лишь после примирения Людовика и Карла, которое Ле-Кё воспел в своем «Плаче Мегеры» (Мегера, вдохновительница ссор и подлых интриг, сокрушалась оттого, что более не властна над обоими братьями), он стал служить королю. Но все же не приблизился к нему, не получив должности историографа, которой домогался, хотя наверняка не заслуживал, и продолжал писать для других: для Марии Киевской, супруги Карла Орлеанского, для Рене Анжуйского, для сеньора де ла Гарда, Андре Жирона, верного Карлу Гиеньскому. Он постоянно находился при дворе — но не королевском, а герцога Орлеанского, в Блуа.
С наибольшим упорством короля чернили бургундцы. Жорж Шателен — вероятно, самый известный в свое время — долго жил во Франции и даже состоял на службе Карла VII, выполнив два поручения во Фландрии. Но с 1445 года он устроился при герцоге Бургундском: хлебодар, стольник, затем «оратор и историограф», наконец — советник Филиппа Доброго. Карл Смелый сделал его рыцарем ордена Золотого руна. Его «Хроника», написанная в его красивом доме в Валансьене, не претендовала на то, чтобы изложить всю историю Бургундии; это было, так сказать, злободневное произведение, ведшее рассказ только с 1419 года — года убийства Иоанна Бесстрашного при Монтеро, с истоков франко-бургундского конфликта. В противовес множеству других оно было выдержано в умеренном и сдержанном тоне. Многие критики признают за ним некоторую объективность, стремление не скатываться к пропаганде и даже создают культ автора, который стоит над страстями и мелкой подлостью. Его ученик и друг Жан Мешино такой сдержанностью похвастаться не мог и свободно изливал свою брань. Сын Гильома Мешино, сеньора Мортье — вотчины, входившей в баронство Клиссон, — Жан стал пажом герцогов Бретонских: последовательно Франциска I, Пьера II, Артура III и Франциска II; он также был дворецким Анны Бретонской. Служил он не каким-нибудь мелким чиновником, а с оружием в руках, «дворянином-гвардейцем», обязанным, в частности, проводить смотры войск, набранных герцогом. Писал со знанием дела: он общался с военачальниками и видел разоренные села и поля во время походов герцога Бретонского или короля в Нормандию. Он мог говорить как очевидец и позволял себе извлекать уроки, называть виновных. Как писатель — вернее, поэт, но поэт воинствующий, суровый сатирик, — он сражался своим пером так же, как копьем.
Главное произведение Мешино — «Зрительное стекло для государей», состоящее из более трех тысяч стихов, — это автобиографическое повествование, в котором он рассказывает о несчастьях своего времени, поддерживает бедных и слабых, обличает суровость сильных. Он подолгу расписывает сцены грабежей и жестокости солдат, ставших разбойниками. С другой стороны, он бичует злоупотребления судей и адвокатов, а главное — придворные нравы («Двор — это море, по которому ходят/ Волны гордыни и зависти бури»); этот труд выдержал десять изданий до 1500 года — успех, сопоставимый с «Завещаниями» Франсуа Вийона.
Союз между герцогами Бретани и Бургундии, часто возобновляемый и всегда принимаемый как негласный, дублировался настоящим сотрудничеством между их историографами. Они активно переписывались и посылали друг другу свои произведения. Шателен отправил свою поэму «Государи» Мешино, и тот взял по первой строке из каждой из двадцати пяти строф, чтобы сочинить из них двадцать пять баллад. Эти баллады общим объемом в девятьсот стихов — «Сатиры на Людовика XI», иногда представляемые как совместное творчество, — по сути яростный памфлет, в котором образ короля представлен без всякого снисхождения: это презренный тиран, циничный и жестокий, «неверный государь, запятнанный различными пороками, исполненный неблагодарности». Именно об этом и сообщают нам наши учебники: о мошенничествах и уловках, о слащавых уверениях, об обмане, ловушках и махинациях. Этот государь окружал себя только людьми низкого происхождения, честолюбивыми посредственностями, ненасытными, ловкими льстецами и жалкими висельниками: «Невинность ложная проникнута лукавством,/ Гордыней и тщеславием пустым./ Щедротами осыпав недостойных, /Он доблестных оставил без вниманья». «Сатиры» Мешино звучат громко, побуждая к бунту. По мнению некоторых толкователей, 17-я баллада, в которой автор созывает в День святого Валентина рыцарей и господ, «доблестных в бою и желающих свершить похвальное дело», на самом деле является призывом к принцам и вельможам примкнуть к Лиге общественного блага. Эти поэмы, разумеется, не являются трудом историка; они ни в коей мере не отражают действительность, и было бы ошибкой отнестись к ним со вниманием, приняв предлагаемый в них карикатурный образ короля за настоящий. Однако они полезны и ценны как пример вовлеченности сочинителя в современные ему конфликты, как иллюстрация того, каким образом придворный писатель занимался своим ремеслом.