Внезапная пылкость

— Я ему этого не говорила. Он солгал тебе. И об этом, и о том, что я была его любовницей. Между нами не было секса.
Он скривил губы и бросил с издевкой:
— Давай-давай. Я видел ту фотографию в газете.
— На фотографии совсем не то, о чем ты подумал. Она была сделана за несколько лет до того на рождественской семейной вечеринке. Понимаешь, Саймон был практически моим братом.
— Братом? — изумился он.
— Саймон жил в нашей семье с двенадцати до семнадцати лет. Поэтому мы были близки как брат и сестра. — Эшли кивнула в сторону телефона. — В блокноте записан телефон моих родителей. Если не веришь мне, позвони им.
Витор покачал головой:
— В этом нет необходимости.
— Томасу нелегко будет приспособиться к твоему образу жизни, и он вполне доволен своей жизнью со мной, — заговорила Эшли, возвращаясь к самому волнующему ее вопросу. — Ты в состоянии нанять няню, у тебя наверняка есть связи со здешними юристами, судьями и тому подобное. Пусть у тебя состояние, пусть ты пользуешься большим весом, но и я…
— Почему ты скрывала свои истинные отношения с Саймоном? — прервал он ее.
Эшли тяжело вздохнула.
— Я этого не хотела. Просто он очень боялся, что люди узнают о его прошлом, — ответила она и объяснила более подробно.
— Могу понять его желание сохранить свою тайну, однако не вижу связи с той шарадой, когда ты изображала его подружку.
— И этого я не делала. Саймон создавал такое впечатление за моей спиной. Как только я сообразила, в чем дело, я потребовала от него прекратить все это, но тут узнала, что он выдал эту же выдумку и репортеру.
— Та заметка в газетенке Аделаиды? Когда Саймон погиб и печать называла тебя его подружкой, ты не протестовала, — припомнил Витор.
— Он так был озабочен сохранением в тайне своего прошлого, — пока был жив, что было бы несправедливо раскрыть ее после его смерти, — горестно ответила Эшли. — Я не ожидала, что газеты проявят интерес к рождению Томаса, но когда они-таки заинтересовались и посчитали его сыном Саймона, я также не протестовала.
— Да, пожалуй, у тебя и не было выхода, — пробормотал Витор.
— Ты думал, что я приехала в Аделаиду вслед за Саймоном, — продолжила она, — но я была там по делам. А с ним я связалась только потому, что прочитала в газете заметку и мне не понравилось, как склоняют мое имя. — Зажегся свет. — Наконец-то! — воскликнула Эшли и пошла задувать свечи.
Витор хмурился, явно предавшись воспоминаниям:
— Но когда Саймон пришел к тебе в гостиницу, ты рассказала ему о нас, сообщила ему о том, что случилось в Синтре. — На виске у него задергалась жилка. — Как ты могла? Пусть он твой брат, но как ты могла говорить о таких… личных вещах?
Эшли присела на диван.
— Я ничего ему не сказала.
— Тогда откуда он взял, что ты беременна? — Витор свирепо посмотрел.
— Он сказал, что догадался по твоему поведению.
— По моему поведению?
Она кивнула. По словам ее «братца», другим ключом ему послужило то, что она назвала Витора «нахальным хлыщом», но этого она решила не говорить.
— По словам Саймона, после Синтры, не успевал он заговорить с тобой обо мне, как ты весь напрягался. Он подозревал, что что-то случилось и что… — Эшли облизала губы, — мы занимались любовью. Он гадал, но, видимо, выражение моего лица выдало меня.
— И? — спросил Витор, видя, что она колеблется.
— Он заметил мое беспокойство и спросил, не беременна ли я. — Эшли смело выдержала его взгляд. — Опасение, что я беременна, преследовало меня днем и лишало сна ночью. Хотя я знала, что Саймон не тот человек, которому можно довериться, все же он мне как родной. И я признала такую возможность, хотя прошло только шесть недель после Синтры и у меня еще оставались сомнения.
Сев напротив, Витор переваривал сказанное ею.
— Так почему Саймон сказал мне, что ты на четвертом месяце беременности от него? — спросил Витор.
— Потому что видел в тебе соперника на треке и вне его, и, заявив о своем отцовстве, он тем самым утверждал, что переспал со мной первым, до тебя, доказывал свое первенство.
— И Саймон наговорил все это только для того, чтобы показать мне «нос»? — возмутился Витор.
Эшли кивнула:
— Несмотря даже на риск разоблачения. Понимаешь, он только делал вид, что хорошо относится к тебе, а на самом деле он вел настоящую войну. Тебя он считал противником и был полон решимости обойти любым способом.
— Но почему? Пусть мы были соперниками на соревнованиях, но я никогда не обижал паренька.
Она вздохнула:
— От детства у Саймона осталось ощущение своей неполноценности и неистребимая зависть. Из-за нее ему была невыносима мысль о том, что кто-то мог быть лучше его. В школе вражда с окружающими выливалась в драки и словесные оскорбления. На этот же раз, если бы он попытался ударить тебя…
— Я бы размазал его по стене, — закончил за нее Витор.
— Потому он и насочинял все это. Но сейчас значение имеет только Томас. — Эшли уже порядком надоели объяснения по поводу ее «братца».
— Ты права, — пророкотал Витор.
Эшли выпрямила спину и заявила:
— Лучше всего ему со мной. Ты можешь забрать этот дом, но я готова на все, лишь бы Томас остался со мной.
— Понятно, но я и не собираюсь отнимать его у тебя.
— Нет? — настороженно спросила женщина.
— Я не собираюсь скрещивать шпаги с такой грозной силой. — Он потер подбородок. — Кстати о судьях, уж не думаешь ли ты, что я потащу тебя в суд отсуживать Томаса?
— Кто тебя знает? — Она робко улыбнулась.
— Я только счастья ему желаю, а с тобой ему хорошо. Я и не думаю отнимать ребенка у матери.
Эшли расслабленно откинулась на подушки.
— Спасибо.
— Твои родители знают, что Томаш мой сын?
— Да, и брат тоже. Больше никто.
Витор внимательно посмотрел и спросил:
— Ты из-за Томаша переехала в Португалию?
Она кивнула:
— Даже если он проживет здесь несколько лет, пока маленький, он познакомится со своими корнями, с родиной своих предков.
— Спасибо. — Поднявшись, Витор подошел к камину, остановился, широко расставив ноги и сложив руки. — Теперь нам остается только пожениться.
Эшли удивленно уставилась на него, открыв рот. Хоть она и говорила спящему Томасу, что могло случиться «что угодно», когда она все скажет Витору, такого она никак не представляла.
— Жениться? — переспросила женщина.
— Ты же не хочешь, чтобы наш ребенок остался незаконнорожденным на всю жизнь, внебрачным ребенком?
— Ммм… нет.
— И я не хочу. И не потерплю, чтобы какой-то там Харальдсен назвал его своим.
— Лейф? — в замешательстве спросила Эшли.
Витор кивнул.
— Если даже мне не удастся помешать Томашу стать пасынком, я не позволю, чтобы его усыновили и дали ему другую фамилию. — Он отвел назад плечи и выпятил мощный подбородок. — В жилах Томаша течет моя кровь, и я хочу, чтобы он по закону был признан моим сыном.
— Но…
— Мой сын имеет право унаследовать мою фамилию и мое состояние, пока же он растет, я позабочусь о его образовании и благосостоянии. Да и о тебе тоже позабочусь.
В ту долю секунды, когда Витор упомянул о женитьбе, Эшли подумала было, что сейчас он объяснится ей в любви, а оказалось, что у него и в мыслях не было места для любви.
— Ты хочешь сказать, что после того, как мы вскоре разведемся, ты обеспечишь меня материально? — спросила она ледяным тоном.
— Об этом мы еще поговорим. Следующие две недели я буду занят, а потом я хотел бы, чтобы ты с Томашем провела уик-энд с моей матерью и дала ей возможность познакомиться с внуком.
— Хорошо, — согласилась Эшли, посчитав вполне разумным его предложение.
— Я заеду за тобой ранним вечером в пятницу, хотя буду поддерживать контакт и до того, — сказал Витор и откланялся.
Холодными глазами она смотрела, как он идет к двери, потом остановила его вопросом:
— А когда ты думаешь назначить свадьбу?
— Договоримся через две недели. Спокойной ночи.