Шаманы гаражных массивов (СИ)
Это называется -- джиббинг, и я искренне надеюсь, что мой сын до этого
ужаса никогда не дорастет. Зато на самый верх можно было заехать по
объездной дороге прямо на машине, что мы и сделали. Подъемник еще не
включили, но народу уже много.
-- Ну вот, мы и здесь, -- сказал я.
Денис не ответил. Я видел только его затылок в блестящем шлеме
и выглядывающей из-под него невзрачной серой шапке, и мог только до-
гадываться, с ужасом он смотрит на спуск или с восторгом.
Он молчал. Я молчал. Строил из неуклюжих слов, будто из конструкто-
ра "Лего", следующую фразу. Когда я уже собрался ее произнести, Денис
уселся на снег и стал надевать доску.
-- Ты не наигрался в свои игрушки в детстве, и теперь пытаешься это
компенсировать опытом Дениса, -- сказала однажды Наташа.
Строить умозаключения на основе моих отношений с сыном и женщи-
нами -- ее хобби. Ей, видимо, собственные изречения кажутся довольно
остроумными. Больше всего я, пожалуй, боюсь найти их в очередной На-
ташиной книге. Очень неприятно, когда тебя раскладывают на столе и
препарируют ножом попсовой психологии для домохозяек. Я имею в виду,
она, конечно же, не будет указывать фамилий, но я-то буду знать, что мы
с Денисом стали героями целой главы. На целый том нас не хватит, но на
главу -- запросто.
Скрипом ластика по тетрадке моих мрачных мыслей звучит свист. Самый
натуральный разбойничий свист, который я когда-либо слышал. Я не могу
найти ему равных уже пятнадцать лет -- столько я знаком с его хозяином.
-- Эй, Семеныч! Как там твоя печень? -- жизнерадостно спрашивает
меня крупный мужчина.
Мы жмем друг другу руки, я смотрю в постаревшее еще на полгода
красное лицо.
-- Тебя интересует та часть, что досталась собакам, или та, что еще во мне?
-- Я же серьезно спрашиваю, -- тускнеет Петр. Все изменения цвета
его лица ограничены красным градиентом.
-- Ладно-ладно, извини. А как твоя? -- миролюбиво интересуюсь я.
-- Спасибо, ничего, -- отвечает он.
Петр работает на местной лыжной базе инструктором. Мы познакоми-
лись, когда он только устроился сюда работать, а я, закупив горные лыжи
и рассовав по карманам энтузиазм, пришел учиться. Если подумать, это
один самых старых моих знакомых, уникальный случай, отношения с ко-
торым практически не изменились за прошедшие годы. Он как был прия-
телем, с которым пересекаемся только на склоне, а в остальное время
почти не поддерживаем связь, так им и остался.
Впрочем, нет. У нас завязывалась дружба, основанная на взаимных
подколках и полушутливых перепалках -- очень редкая ее разновидность,
которая иногда оказывается крепче любой другой. Петя отлично катался,
обладал чувством юмора и природой отвязного раздолбая, обеспечивав-
шей нам веселые вечера на лыжной базе в компании его и моих друзей.
Все мы быстро сдружились: две компании, объединенные темнотой в глу-
хом лесном массиве и общим занятием -- катанием на лыжах и санках.
А потом я заболел, и мне пришлось уйти. Молодая кровь била тогда фон-
таном, да и алкоголь на столе имелся всегда. Но к моему циррозу он не
имеет никакого отношения. Это хроническое. Наш с Наташей дед умер
именно от поражения печени, и я, видно, был на очереди. Хворь распознали
на ранней стадии, и почти четыре года я не выбирался из больниц. Печень
стачивалась, как карандаш, и, в конце концов, от нее остался огрызок.
Конечно, лыжи пришлось забросить. Компании тоже. Тогда я был в та-
ком настроении, что стоило мне где-нибудь появиться, как это место сра-
зу же становилось непригодным для жизни. Уверен, оттуда бежали даже
тараканы.