Тьма века сего (СИ)
— Кто-то из них ошибся? — предположил Фридрих. — Неверно оценил размеры?
— Так я и подумал бы, однако обратил внимание вот на что. Первый допрошенный видел Коссу в Аггштайне. Второй — в Кюнрингербурге. «Ящичек», потом проходит некоторое время — и вот уже «ящик», и он заметно больше.
— Он… что-то собирает туда? — неуверенно произнесла Альта. — Интересно, что. И почему именно в ящик? Мне в голову ничего не приходит…
— Этого мы не знаем, ящик он никогда не открывал.
— И не переворачивал, — напомнил Фридрих. — «Только стоймя»… Что там такое может быть, что нельзя перевернуть горизонтально? Ведь так удобней было бы везти. Что-то жидкое или сыпучее?
— Жидкое можно заткнуть пробкой, сыпучее ссыпать в мешок.
— Логично… Хорошо, а что в Поттенбрунне? Здесь каким был этот таинственный ящик?
— Мы не знаем. Из тех, кого успели допросить, большинство в Поттенбрунне никогда не были, а двое из тех, кто были, не видели того момента, когда он приехал. Продолжаем допросы. Быть может, что-то и узнаем.
И допросы продолжались.
Они продолжались днем и не прерывались ночью, и из отчетов — собственных и своих подчиненных — майстер инквизитор, наверное, мог бы уже сложить хорошую крепостную башню. За стенами шатра, отведенного для сей нудной процедуры, лагерь жил своей жизнью, а точнее — пытался вернуться к ней.
Когда три дня прошло после побоища, что учинили живые над живыми и мертвые над живыми, и живые от того стали мертвыми, настало время для живых хоронить мертвых. Тела немногих из знатных рыцарей вскрыли, дабы изъять сердца и отправить для упокоения в родовые земли, когда для того представится возможность. Так же поступили со своими павшими и тевтонцы, но более никаких особенных почестей никому оказано не было и общие могилы принимали всех без разбора, даже и австрийцев, из тех, что в предзакатной резне встали бок о бок с недавними смертными врагами.
Над полем в морозном воздухе, что уже не прогревался солнечным теплом, далеко разносился распев заупокойной мессы и редко где что-то нарушало странную гармонию тишины и мелодии, лишь кто-то из коленопреклоненных шептал — "Смерть сама и вся природа вмиг замрут, когда из праха все творение восстанет, чтобы дать ответ Судье", а кто-то рядом негромко, но непрестанно рыдал, но никто не пытался увещевать его. И всё вокруг окутывал аромат ладана — такой майстер Гессе в последний раз ощущал лишь в Бамберге, но там к нему примешивалось множество сторонних запахов, что недвусмысленно свидетельствовали о смерти, разложении плоти и нечистоте, здесь же был лишь невесомый, едва уловимый сам по себе воздух поздней осени, и фимиам курился под прозрачным голубым куполом, распростершимся над полем. Чей-то голос снова шептал, жалуясь — "Что же я скажу, несчастный, и кого молить я стану об убежище, защите, если праведнику даже станет угрожать беда?", а хор серых сестер и юных аколитов отвечал ему на наречии, из слов которого понятны большинству из присутствующих были только немногие, но смысл ответа был понятен всем: "Lacrimosa dies illa, qua resurget ex favilla, judicandus homo reus. Huic ergo parce, Deus. Pie Jesu Domine, dona eis requiem. Amen" [210].
В последующие дни раненые пополняли лазарет и освобождали места в нем, а похоронные команды снова погребали погибших и умерших, чье число с каждым днем уменьшалось, но всё никак не сходило на нет, священники почти беспрерывно совершали требы — исповеди, причастия, мессы и снова — отпевания… Райхсвер тоже пытался ожить и зализать раны — перестраивались легионы, переформировывались отряды и бригады, назначались новые хауптманны, встраивались в общую систему реабилитированные бывшие пленные.
Спустя несколько дней отлежавшееся чудовище принялось подниматься на ноги — отсекались те, кому должно было остаться на месте и возвратиться в захваченный Санкт-Пёльтен, обеспечив тыл, снова выдвигались вперед разведотряды, вновь выстраивались в требуемом порядке легионы, артиллерия, копья, конница и обозы, и однажды ранним морозным утром вся эта живая махина, наконец, сдвинулась с места, чтобы совершить еще один короткий однодневный переход.
Поттенбрунн был совсем рядом — будь в том нужда, какой-нибудь всадник за день мог бы доскакать до его стен и возвратиться в лагерь, даже не слишком утомив коня, а пеший мог проделать путь туда и обратно за неполные сутки неторопливым шагом.
И такие пешие были. Разведчики ушли в сторону замка за два дня до того, как маршем двинулась армия, но — назад не вернулись. Не вернулась и вторая группа, посланная по их следу. Третью Фридрих направлять не стал.
Совершить вылазку попытались и разведчики-expertus’ы, однако эти попросту наткнулись на стену. «Буквально», — хмуро пояснил один из них, когда Курт уточнил, что это значит. После долгих раздумий, споров, сомнений и пререканий решено было рискнуть и дать шанс Альте, но даже ей не удалось увидеть ничего — словно на месте Поттенбрунна зияла пустота, обнесенная бесконечно высокой стеной, и пробиться через нее было попросту невозможно. И райхсвер двинулся вперед, как с нездоровым смешком констатировал епископ Кёльпин, «по старинке» — вслепую, без карт и разведки.
Конные разъезды все-таки высылались, но недалеко — в пределах минимальной видимости передовыми отрядами. Армия ползла медленно, разведчики продвигались улиточьим шагом, час тянулся за часом, но путь так и оставался свободным — ни единой засады, ни одной попытки налета; похоже, успевшие улизнуть после схватки австрийцы и не помышляли о том, чтобы перегруппироваться, и, оправившись, собраться для нового боя. И если это было по-своему понятно, логично и ожидаемо, то увиденное у замка ввергло в недоумение всех — и Фридриха, и разведку, и, что самое главное, майстера инквизитора с господами experus’ами.
Подъемные ворота, они же мост через ров, опоясывающий замок, были опущены, и на стенах не было видно ни единого защитника.
Ранний ноябрьский вечер исключал какие бы то ни было активные действия, кроме самой поверхностной разведки: едва огромная туша рейхсвера сперва замедлилась, а потом остановилась — вокруг уже бойко сгущались сумерки, и не видимое за серой пеленой осенних облаков солнце укатилось прочь раньше, чем армия полностью разместилась в окрестностях замка.
Беглая разведка ничего нового не принесла: огонь в окнах нигде так и не зажегся, вторая стена за цвингером и сам он, насколько было можно увидеть, не поднимаясь на мост, тоже были безлюдны, ни единого звука изнутри не доносилось, и на первый, второй и даже десятый взгляд замок выглядел вымершим. Быть может, в иных обстоятельствах Фридрих с частью своего легиона вошел бы внутрь прямо с марша, не дожидаясь, пока встанет все войско. Быть может, в иных обстоятельствах оказалось бы, что Австриец попросту покинул своего неудобного союзника на произвол судьбы и сбежал вместе с жалкими остатками своих людей. Быть может, в иных обстоятельствах беглого Антипапу нашли бы в холодной дальней комнате у единственной свечи, голодным, одиноким, всеми брошенным, напуганным и готовым на любые условия. Быть может…
В иных обстоятельствах. В текущих — Фридрих и без советов expertus’ов понимал, что просто взять и степенно въехать в этот безмолвный замок в сопровождении бравых воинов идея не из лучших. А потому войско остановилось, разместилось и устроилось на отдых, выставив усиленную стражу.
Ночь прошла спокойно — замок по-прежнему темнел поодаль черной недвижимой громадой, поля и мелкие рощицы окрест молча спали, сосредоточенно покрываясь изморозью, тусклая луна неторопливо проползала свой путь за облачным покровом, и никто и ничто не нарушило тишину и напряженный покой лагеря.
Утром не изменилось ничего. Никто не поднял мост и не крикнул со стены, требуя переговоров, и не вышел из замка к войску, чтобы их попросить; никто не мелькнул в цвингере или на второй стене, или в одном из окон, ничей голос не окликнул слуг или защитников во внутреннем дворе. Поттенбрунн так и стоял молча, гостеприимно распахнув пасть ворот.